Любовь и боль в средневековом образовании ⁠ ⁠

В 1116 году Фульбер, каноник собора Нотр-Дам, искал наставника для своей одарённой племянницы. О прекрасном образовании девушки уже ходили легенды, так что на роль её учителя Фульбер намеренно выбрал прославленного философа. Человек, которого он нанял, уже бросал вызов лучшим умам своего времени, и на тот момент возглавлял кафедральную школу при соборе. Он был ведущим светилом парижской интеллигенции. Однако, получив разрешение обучать (и наказывать) Элоизу, Абеляр взамен её соблазнил.

Cвязь между Абеляром и Элоизой, похоже, была согласованной, но она была обусловлена различиями в полномочиях, характерными для отношений между учителем и учеником. В «Истории моих бедствий», автобиографической работе, которую он написал 15 лет спустя, Абеляр вспоминает, как они с Элоизой проводили время на занятиях, изобретая новые эротические утехи. Увы, он вспоминает и стратегии, которые использовал, чтобы Фульбер не догадался о романе: «Когда я время от времени бил ее, чтобы избежать подозрений, то были следы не гнева, а нежной привязанности, которая слаще любых духов».

Но идиллия продлилась недолго. Когда о связи любовников узнали, Абеляр тайно отправил беременную Элоизу в дом своей сестры в Бретани, где она родила ребенка. Затем, чтобы успокоить взбешенного дядю, Абеляр принудил Элоизу заключить брак, несмотря на все её возражения. Наконец, чтобы защитить от оскорблений родичей, Абеляр увёз жену в монастырь в предместье Аржантёй и велел носить одежду послушницы. Родственники Элоизы решили, что Абеляр пытался избавиться от супруги, предав её монашеской жизни, и в отместку кастрировали его.

Легенда о греховной, обречённой любви Абеляра и Элоизы прошла сквозь века. Их история вдохновила многих писателей, от Жана-Жака Руссо и Александра Поупа до Марка Твена и Энн Карсон. Их жизни и письма послужили основой как минимум двух романов, бродвейской пьесы и эротического фильма. Они даже появились в виде похотливых марионеток в фильме «Быть Джоном Малковичем» (1999). По сути это был прообраз «университетского романа» с удивительно современным сюжетом: как нарциссический гений совращает одаренную и сексуальную девушку.

На самом деле, сочетание боли, желания и обучения в жизни Элоизы и Абеляра очень характерно для средневековья. Вопросы образования крайне интересовали средневековых авторов: что надо изучать, как учиться, и какие трудные эмоции сопровождают этот процесс. Они считали, что желание, страдание и страх были важнейшими аспектами взаимоотношений между учителем и учеником, и не просто потому, что средневековые люди были варварами или безразличными к молодежи. Они понимали, что ученики могут взбунтоваться против телесных наказаний, и что учителя могут злоупотреблять полномочиями для эксплуатации привязанности своих подопечных. Тем не менее, в истории Средневековья раскрывается сложный подход к педагогике, который порицает слишком ярко проявление эмоций, но не осуждает сами чувства. Страх, любовь и боль могли нарушить процесс обучения, но в умеренных дозах они могли его улучшить.

Стереотипы ассоциируют Средние века с бездумным применением насилия, строгими наказаниями и несправедливой социальной иерархией. В большинстве европейских языков слово «средневековый» несет негативный оттенок: так обычно называют что-то мрачное или устаревшее. «Средневековыми» любят называть пытки или бойни (даже когда эти акты насилия осуществляются средствами ХХ века). Псевдосредневековый сериал «Игра престолов» и фраза «Будет тебе инквизиция в жопу!» из фильма «Криминальное чтиво» не особо улучшили имидж этого исторического периода.

Мы знаем, что средневековые педагоги регулярно пользовались кнутом, палкой или розгами, особенно во время обучения маленьких детей. Связь между преподаванием и телесными наказаниями была столь тесной, что аллегорическая фигура Грамматики в средневековой поэзии, скульптуре или живописи обычно предстает с хлыстом или другим орудием в руке. Учителей тоже изображали на книжных иллюстрациях с розгами или прутьями. Но это не значит, что все люди в Средние века одобряли поголовное избиение учеников.

Строгая дисциплина была обычным делом для тех лет, но источники также говорят нам о том, что существовали различные мнения касаемо её применения. Монах Гильдемар (IX в.) написал комментарий к Уставу святого Бенедикта, в котором утверждал, что за мальчиками, обучающимися в монастыре, следует постоянно наблюдать, чтобы у них не было возможности нарушать правила. Любое наказание, в том числе телесное, следовало применять только в крайнем случае. По мнению Гильдемара, потребность в дисциплине возникала от того, что учителя плохо следили за учениками. Английский историк Эдмер рассказывает историю о Святом Ансельме, в которой аббат жалуется Ансельму, что, несмотря на регулярное битьё, его ученики ведут себя хуже, а не лучше. Ансельм порицает аббата за то, что воспитывает детей как животных, и утверждает, что он мешает их развитию и учит их только ненавидеть своего наставника. Вместо этого Ансельм предлагает учителям отложить хлысты и предложить своим ученикам «утешение, поддержку и отеческое сострадание».

Привязанность и даже любовь также были значимыми аспектами обучения. И это неудивительно, учитывая родительскую роль, которую многие средневековые наставники отыгрывали в жизни своих учеников.

В монашеских школах раннего Средневековья часто проживали облаты — дети, которых родители отправляли в монастырь, где они могли оставаться до самой смерти. В стенах монастыря облаты попадали в новую семью, а магистр или учитель становился главной фигурой в их новой жизни. В более поздних латинских школах дети, по крайней мере, могли надеяться продолжить образование или пойти работать. Тем не менее, многие ученики жили в школах, частных домах, даже с учителями. Наконец, как показывает история Абеляра и Элоизы, состоятельные ученики и их частные преподаватели могли жить под одной крышей и проводить огромное количество времени вместе.

По причине столь тесной связи со своими наставниками у подопечных зарождались непростые чувства, в которых смешивались восхищение, обида, страх и любовь. Пример таких сложных чувств ученика по отношению к учителю можно увидеть в истории Гвиберта Ножанского. Гвиберт родился около 1060 г. недалеко от города Бове на севере Франции, его родителям потребовалось семь лет, чтобы заключить брак. Отец Гвиберта умер, когда тот был младенцем; его мать, став независимой вдовой, сосредоточилась на получении хорошего образования для своего одаренного сына. Используя свое положение и связи, она убедила одного из немногих преподавателей грамматики оставить всех прочих учеников, переехать в ее дом и научить ее сына читать и писать на латыни.

Учитель Гвиберта был почтенным и благонадежным человеком. Он, как ястреб, следил за маленьким Гвибертом, запрещал ему есть вне дома, получать подарки или играть в игры. К сожалению, как пишет Гвиберт, в латыни он был не силен. Начав изучать этот язык в преклонном возрасте, мастер знал его крайне плохо, и скрывал собственную некомпетентность, беспощадно избивая ученика. Как вспоминал Гвиберт в автобиографическом сочинении «Монодии» (1115 г.), «град шлепков и ударов изливался на меня почти каждый день, когда учитель пытался заставить меня выучить то, чему он не мог научить».

Как и многие ученики, Гвиберт остро чувствовал недостатки своего преподавателя. Тому не хватало умеренности, а Гвиберт знал, что перенапряжение приводит к изнурению учеников. Однако эмоциональная часть их отношений была совсем иной. По ходу того, как учитель всё больше принимал на себя роль родителя, он и мать Гвиберта начали соревноваться за привязанность мальчика. Однажды, заподозрив, что сын прячет следы побоев, она сорвала с него рубашку и увидела синяки и рубцы на спине и руках мальчика. В ужасе она воскликнула, что её сын никогда не станет клириком и не будет изучать латынь. Юный Гвиберт возразил: «Даже если я от этого умру, я не перестану учить латынь или пытаться стать клириком!» Похоже, что на saevus amor (жестокую любовь) своего наставника Гвиберт отвечал глубокой преданностью. Возможно, престарелый и некомпетентный учитель грамматики занял место отца в доме Гвиберта и в его сердце.

Также вполне возможно, что Гвиберт ценил те положительные качества, которые мог различить сквозь недостатки своего наставника. Ведь учитель искренне любил его и принял роль его морального опекуна, за что взрослый Гвиберт впоследствии был благодарен. Но чувства хозяина, если верить описаниям Гвиберта, также не были строго педагогическими. Когда наставник размышлял, стоит ли оставить прежнюю должность, ему приснился старик, который привел Гвиберта к нему в спальню, указал на кровать учителя и сказал мальчику: «Иди к нему, ибо он полюбит тебя большой любовью». В продолжении сна, Гвиберт подбежал к своему будущему наставнику и покрыл его лицо поцелуями. Когда учитель проснулся, он почувствовал такую привязанность к Гвиберту, что согласился переехать к нему в дом.

Такое бездумное и жестокое применение телесных наказаний учителем XI века демонстрирует нам один из аспектов взаимоотношений между наставником и учеником. Его жестокость легко принять за бесчувственную тиранию, типичную для Средневековья в нашем представлении. С другой стороны, всё не так просто. В конце концов, наставник работал на богатую и влиятельную мать Гвиберта. Отказаться от работы в такой семье для частного преподавателя было нелегко. Наставник, похоже, тоже был эмоционально уязвим, раз сменил свой дом и карьеру на обучение мальчика из сна. Он испытывал привязанность к маленькому Гвиберту, и Гвиберт, похоже, отвечал взаимностью.

Истории Абеляра и Элоизы, а также Гвиберта и его наставника показывают нам, какими сложными могли быть отношения между учителями и учениками в Средние века. Но это всего лишь два примера, которые произошли с интервалом в столетие на территории современной Франции. Конечно, мир Средневековья был гораздо больше. Более того, истории Абеляра и Элоизы, и Гвиберта с его наставником — это в большей степени некорректные взаимоотношения, а не типичные случаи или идеалы. Тем не менее, темы, которые они поднимают, — учительская любовь, смешанная с манипулированием, дисциплина, перерастающая в жестокость — упоминаются в школьных книгах на протяжении веков, начиная с раннего Средневековья и заканчивая эпохой Возрождения.

Средневековые учителя нередко использовали учебные материалы, которые сегодня могли бы показаться неприемлемыми — если не откровенно травматичными. Возьмем, к примеру, Эльфрика Бату — монаха-бенедиктинца, который жил около 1000-го года. Он написал сборник удивительно современных диалогов, чтобы научить детей из монастырской школы разговорной латыни. Персонажи его «Латинских бесед» изучают простые фразы для описания погоды, игры на улице, еды и питья, сообщают, который час, и планируют поездки. Однако сложно представить «Латинские беседы» в современной школе. Ученики яростно спорят и в какой-то момент переходят на взаимный обмен оскорблениями на латыни, к примеру «Tu scibalum ouis» («овечье дерьмо»), «Tu fimus bouis» («коровий помет») и «Tu stercus porci» («экскременты свиньи»). Персонажи угрожают друг другу насилием, и учитель жестоко избивает мальчика, обвиняемого в краже яблока. Пожилые монахи, которым полагается следить за моральным воспитанием мальчиков, сами едва умеют себя вести. Они напиваются в стельку, прежде чем идти на молитву, просят мальчиков целовать их или сопровождать в туалет.

Было бы неверно считать, что тогда подобное поведение выглядело невиннее, чем сейчас. «Regularis Concordia», сборник правил для монахов конца ХХ века, запрещал объятия или поцелуи между пожилыми монахами или аббатами и детьми. Вместо этого старшим монахам предписывалось любить младших только в своих сердцах и с «большой осторожностью». Старшим и младшим монахам не разрешалось ходить парами, даже по духовным делам. Учитель должен был постоянно следить за учениками, дабы предотвратить сексуальную активность или насилие. Даже преподавателям не разрешалось оставаться наедине с мальчиками. В монастыре Баты эти правила, возможно, не соблюдались неукоснительно, но с большой долей вероятности они были ему известны. Он добавил в свои латинские сценки повседневной жизни тревожные и опасные детали, и сделал он это не случайно.

Почему же ученики Баты изучали латынь с помощью текстов, полных ругательств, драк, побоев и сексуальных намеков? Некоторые учёные считают его бунтарем, сторонником нестандартного обучения. Или же в его монастыре царили вольные нравы, не затронутые грехобоязненными уставами. Но Бата врядли описывал монастырь, в котором он жил. Отрывки из его учебника, которые намекают на близость, фактически с небольшими изменениями были адаптированы из более старых латинских диалогов, чтобы указать на опасность для молодых монахов. Бата добавил в «Латинские беседы» угрозы физического и сексуального насилия отчасти потому, что он понимал силу негативных формулировок. В своих диалогах он учит мальчиков жаловаться на то, что им не хватает необходимых предметов, сообщать, что они не могут выполнять слишком много заданий, и жаловаться на свои мучения на высокой латыни. Уроки Баты были шокирующими, драматическими, иногда забавными, что облегчало запоминание латыни.

Помимо обучения разговорной латыни, у Баты была еще одна цель. Его ученики должны были читать вслух или даже разыгрывать сценки, в которых они могли почувствовать уязвимость, соблазн, вину, злость, предательство. Так они могли представить себе мир, в котором взрослые часто были ненадежными, жестокими или подозрительно дружелюбными. И Бата учил мальчиков отвечать. Он учил их, как говорить «да», и, что немаловажно, он учил их говорить «нет».

Бата был не единственным средневековым педагогом, который использовал грубые или непристойные материалы для обучения студентов. Конечно, было много материалов, которые мы бы сочли приемлемыми для ребенка. Средневековые преподаватели, которые обучали детей основам чтения, письма и латинской грамматики, загадывали им хитроумные загадки, читали мудрые пословицы и басни о животных, учили их петь и запоминать Псалмы. Тем не менее, по мере обучения преподаватели вводили всё более сложные материалы. В Англии до Нормандского завоевания любимым учебным текстом была «Психомахия» Пруденция, латинского поэта IV века. Эта аллегорическая поэма о битве добродетелей с пороками описывает кровавое сражение между женщинами-воинами. Вера атакует Поклонение Старым Богам, бьет её головой об землю и растаптывает глаза. Целомудрие пронзает горло Похоти Содомита, и та изрыгает кровь и зловонный дым.

Умеренность убивает Сладострастие. Иллюстрация к сочинению Пруденция. 1298 год.

Целью поэмы было передать, как добрый христианин яростно сражается с грехом, но в ней также полно красочных сцен насилия. Живописные батальные сцены «Психомахии» часто иллюстрировали в рукописях, помогая студентам представить аллегорические фигуры в виде реальных, почти комиксных персонажей.

После 1000-го года в школьных учебниках тоже встречалось насилие, в этот раз сексуальное. Латинская поэма XII века «Pamphilus», средневековый и ренессансный бестселлер, была стандартным текстом для чтения в классе. В ней молодой Памфил пытается соблазнить Галатею, незамужнюю девственницу. Когда они встречаются, он не спрашивает её согласия на близость. Хотя в поэме есть только прямая речь, факт изнасилования становится очевидным, когда Галатея сопротивляется и кричит от боли и шока. В «Метаморфозах» и «Науке любви» Овидия, которые были популярны в школах, также содержатся описания сексуального насилия, которые Овидий порой одобряет в качестве метода соблазнения. В пьесах Теренция, которые тоже изучали в школе, изнасилование фигурирует как элемент сюжета, при этом женщины в основном молчат и находятся за кулисами. В значительной степени литературная культура средневековья была культурой изнасилования.

Трудно представить, что получив такое образование, мужчины затем хорошо относились к женщинам. Однако мы не должны предполагать, что мальчики, читая об изнасиловании, всегда идентифицировали себя со злоумышленником. В древности сочинение страстных речей от лица обиженных или скорбящих женщин было типичным риторическим упражнением. Вероятно, так было и в средневековых школах. Молодые люди учились сочинять стихи и декламировать речи от мужского и женского лица, выражая как грубую страсть, так и гнев и оскорбление. Женская боль помогала мальчикам становиться мужчинами.

Вернемся к Элоизе. Некоторые ученые ХХ века считали, что в действительности приписываемые ей письма сочинил сам Абеляр или другой клирик-мужчина. Теория выглядит правдоподобной хотя бы потому, что среди ученых мужей Средневековья существовала традиция писать от лица скорбящих женщин. К тому же она отлично вписывается в образ Элоизы-послушной ученицы, которую совратил мудрый наставник.

Но Элоиза вряд ли нуждалась в том, чтоб кто-то писал за неё письма. Она получила литературное образование ещё до знакомства с будущим мужем и умела создавать стилизации под элегии Овидия. Мы обесцениваем личность Элоизы, представляя её вечным подростком, жертвой нарциссической любви своего учителя. И хотя их роман принес много проблем обоим, Элоизе удалось сделать успешную карьеру в монастыре. Абеляр всю оставшуюся жизнь скитался по монастырям, на него покушались собственные монахи и дважды обвиняли в ереси. Элоиза тем временем стала умелым руководителем. Она 35 лет занимала должность аббатисы в монастыре, стабилизировала его финансовое положение и руководила созданием пяти новых орденов.

Хотя страстные и деструктивные взаимоотношения с Абеляром изменили всю ее жизнь, Элоиза была не хуже своего учителя. Из её писем можно узнать о неожиданной гибкости средневекового образования, о том, как ученик мог использовать жестокие уроки себе во благо. Выросшая в мире, где поэтичные стенания женщин были частью мужского образования, она с готовностью жаловалась на пренебрежение Абеляра к ней и её монастырю. Воспитанная на классических авторах, которых обычно читали мужчины, Элоиза воспользовалась своим образованием, чтобы возглавить сообщество женщин и обрести собственный литературный голос.

8.9K постов 38K подписчика

Для авторов

- уважение к читателю и открытость

- регулярность и качество публикаций

- умение учить и учиться

- бездумный конвейер копипасты

- публикации на неисторическую тему / недостоверной исторической информации

- простановка тега [моё] на компиляционных постах

- неполные посты со ссылками на сторонний ресурс / рекламные посты

- видео без текстового сопровождения/конспекта (кроме лекций от профессионалов)

Для читателей

- дискуссии на тему постов

- уважение к труду автора

- личные оскорбления и провокации

- неподкрепленные фактами утверждения

А чуть позже придумали университеты, и началось взрослое веселье.

Католики и поныне любят мальчиков

Немытая Европа в Тёмные века. Всегда ли можно верить преподавателям в школах и университетах?⁠ ⁠

Все слышали о римских термах и любви римлян к общественным баням. Но что случилось с гигиеной после падения Римской империи? Многие считают, что Средневековье это эпоха тотальной грязи и антисанитарии. Не раз приходилось слышать, что зачатки гигиены зародились в Европе якобы только после крестовых походов, когда традиция омовений была заимствована у исламских соседей. Например, данное утверждение встречается на исламских сайтах, на православных сайтах, в планах уроков одной из школ и даже в книгах уважаемых историков, таких как советский историк-медиевист Заборов Михаил Абрамович, который пишет в Крестоносцы на Востоке:

Frigidarium (Помещение, где чилят после терм в римской традиции), Lawrence Alma-Tadema, 1890.

Профессор МГУ Дмитриева Ольга Владимировна в своей книге Всеобщая история поддерживает данное убеждение:

А вот еще один образовательный сайт, в котором в предложенном тесте мы должны дать «правильный» ответ, который звучит так:

После таких утверждений начинает казаться, что в Европе за пределами Византии после падения Римской империи бани были некой невиданной диковиной. Давайте выясним, не вводят ли нас религиозные проповедники, учителя и преподаватели в заблуждение?

Габриэль д’Эстре с сестрой, неизвестный художник школы Фонтенбло, ок. 1594 года. Лувр, Париж. Википедия сообщает, что нахождение нескольких женщин в ванной не носило особенного скандального характера. В XVI веке во Франции было нормальным принимать вдвоём или втроём ванную с молоком, маслом или даже вином. Но зачем она трогает её за сосок?

В прошлом моём посте я уже рассказал о банях древних германцев и жителей Скандинавии. Но что насчёт гигиены именно в варварских королевствах Тёмных веков? Оказывается варвары, разгромившие Римскую империю, не перестали пользоваться банями. Остготы, захватившие Италию в V в., даже не думали отказываться от удовольствия понежиться в тёплой воде. Остготская королева Амаласунта была заперта в горячей бане, от чего и скончалась. Франкский епископ Григорий Турский в произведении Historia Francorum пишет по этому поводу:

Служанки моют в бане короля Венцеслава IV, миниатюра из Библии Венцеслава, XIV век.

Можно предположить, что это единичное недоразумение. Наверное бани при остготах были пережитком Римской империи, и после завоевания Италии в VI веке лангобардами бани исчезают уже окончательно? Но нет, лангобарды также продолжают пользоваться банями и вершить в них злодеяния. Так франкский летописец середины VII века Фредегар в своём монументальном произведении Хроники длинноволосых королей. О королевстве лангобардов внезапно сообщает, что лангобардский вождь Хильмихий был отравлен собственной женой Роземундой после посещения. бани:

Супружеская ванна, фреска Мемо ди Филипуччо,1320 год. Городской музей Сан-Джиминьяно.

Наверняка за пределами Апеннинского полуострова с банями то вообще было никак, а католическая церковь с ними всячески боролась, как мы обычно привыкли думать? Но упомянутый выше франкский епископ Григорий Турский вместо порицания греховных омовений внезапно сообщает нам следующее:

Монахи в бане. Изображение в Йенском кодексе, Библиотека Национального музея, Прага. 1490-1510 года.

Напомню, на дворе VI век, до Крестовых походов, в которых европейцы узнают о горячих банях от мусульман еще более 500 лет. Казаков И.В. в своей статье "Повседневная жизнь франков по письменным источникам во времена Григория Турского:, болезни, медицина, гигиена и еда", опираясь на это и многие другие свидетельства делает следующий вывод:

De Balneis Puteolanis из Codice Angelico, Пьетро да Эболи, XIII век. De balneis Puteolanis («Термы Поццуоли») является первым широко распространенным путеводителем по термальным баням Поццуоли в регионе Кампи Флегрей в Кампании.

Если Григорий Турский для вас не авторитет, то дадим слово самому Бенедикту Нурсийскому, основателю первого настоящего монашеского ордена, жившего также в VI веке. Бенедикт в своём Уставе пишет:

Если у вас возникли сомнения насчет фразы "пореже дозволять", то замечу, что речь идёт хоть и не радикально, но всё же аскетичном монашеском ордене.

Ну хорошо, может хотя бы на задворках западного мира на Британских островах люди покрывались коркой зеленой грязи и воняли как подмышки болотного тролля? Давайте посмотрим, что пишет последователь Бенедикта Нурсийского монах и отец британской истории Беда Достопочтенный в своём главном произведении Церковной истории народа англов:

Это уже рубеж VII-VIII вв. И речь идёт не просто о Британских островах, а о таком захолустье задворок как Оркнейские острова. Справедливости ранее этот текст Беды может быть заимствованием из более ранних источников.

Лечебные ванны (Balneum Tripergulae) из Codice Angelico. 1250-1270 гг.

Может о банях помнили всё-таки потому что не так много времени прошло со времён краха Римской империи, а, например, при безграмотном Карле Великом за 300 лет до Крестовых походов уж точно перестали мыться? Вирджиния Смит, научный сотрудник Wellcome Institute for the History of Medicine рассказывает в своей книге Clean: a history of personal hygiene and purity и об обычаях эпохи Карла Великого.

Когда Карл Великий умер в 816 году, его наставник и хороший друг Эйнхард написал инсайдерский отчет о правлении. Среди прочего он особо отметил любовь Карла к термальным ваннам:

А после Карла Великого наступила эпоха викингов. О банях и гигиене суровых скандинавов я подробно рассказал в прошлом посте "Немытая Европа в Тёмные века. У кого бани появились раньше, у русских или у викингов?"

Реконструкция Дворца Карла Великого в Аахене, IX век. В правом верхнем углу мы можем видеть знаменитые купальни. Carolus Thermen до сих пор являются важным туристическим брендом Аахена.

Заключение 1

Наверное в заключение также важно сказать, что Средневековье действительно было очень грязным и вонючим. Здесь важно не перегнуть палку в противоположную сторону. Человеческое общество всегда было очень сложным, контрастным и противоречивым. Помню в детстве, когда ездил к бабушкам в деревню или в частный сектор, то местные жители мылись в бане в лучшем случае раз в неделю, помои выливали в канаву сразу за оградой, воду носили вёдрами с колонки в начале улицы, а в конце улицы была гигантская вонючая свалка. Это было начало XXI века в не самом маленьком сибирском городе.

Заключение 2

Trust no one. Последнее десятилетие стало модно не доверять Википедии: "ведь её может править кто угодно". Но во всём ли можно верить бумажным книгам, написанным специалистами?

The baths of Sergius Orata, иллюстрация из книги Facta et dicta memorabilia Валерия Максима в переводе на французский Симона де Хесдина. XV век.

Литература по теме:

1) Екатерина Мишаненкова, Чумазое Средневековье. Мифы и легенды о гигиене.

2) Jenny Jochens, Women in Old Norse Society (1998, Cornell University Press).

3) Virginia Smith, Clean: a history of personal hygiene and purity

4) Lynne Elliott, Clothing in the Middle Ages

Буду рад, если вам понравятся другие мои посты об исторических мифах:

- К вопросу о достоверности энциклопедий и о том, как рождаются исторические мифы. Моё небольшое расследование

- Средневековое королевство Конго Дья Нтотила. Когда игрок в Civilization VI знает больше чем профессиональный историк?

- Покажите это, если вас упрекают за цитирование Википедии (мой первый пост на Пикабу, когда я не умел пользоваться инструментами форматирования)

История школы, часть III. Дисциплина чтения⁠ ⁠

Сегодня я постараюсь подробно остановиться на дисциплине чтения в монастырской и вообще в школьной культуре средневекового Запада. Дело в том, что когда мы говорим, что монахи читали, нам интуитивно кажется, что мы прекрасно понимаем, что именно и как они делали. Ведь и мы читаем, значит, они делали это примерно так, как это делаем мы. Однако, в этом случае мы вынуждены признать, что наше интуитивное знание ложно.

Итак. То, что монах должен был быть грамотным не было целью монастырской жизни, но было ее необходимым условием. Но что значило быть грамотным. Быть грамотным (literatus или grammaticus – слова синонимы, согласно активно цитируемому в ту эпоху Марку Теренцию Варрону) означало «знать то, что говорят поэты, ораторы и историки». Овладеть искусствами «чтения, письма, понимания написанного и доказательства». Иначе говоря, мы видим перед собой классический античный тривиум, состоящий из логики диалектики и грамматики.

Но как им стать? Святой Бенедикт не дает в своем Уставе никаких уточнений касательно этого вопроса. И его биограф святой папа Григорий Двоеслов тоже обходит этот вопрос вниманием. В прекрасном исследовании монашеской книжной культуры Леклерка можно найти предположение, что для Бенедикта монастырь, прежде всего, школы служения Господу – Dominici schola servitii. То есть, монахи приходят туда умеющими читать и писать, а если нет, то попав под духовное руководство одного из старших братьев, достаточно быстро научаться читать и толковать Библию и в особенности Книгу псалмов Давида. И при этом, они не только прочтут это, но и возможно выучат наизусть. Я не знаю, ставил ли святой Бенедикт такую цель, для монахов Монте-Кассино, но то, что начиная с поздней античности монахи знали текст Писания достаточно хорошо, чтобы мочь его легко цитировать большими фрагментами, является фактом. В качестве примера можно привести широко известную Краткую Псалтирь, составленную святым Августином для его матери. Судя по тому, как легко и поэтично написан весьма объемный текст, состоящий из стихов разных псалмов, Августин не сидел с книгой, выписывая нужные строки, но творил, опираясь на свою память. Но оставим святого Бенедикта. И обратимся к одному из его современников Флавию Магну Аврелию Кассиодору, который сам не будучи монахом, для монахов сделал не мало. Он написал прекрасный труд «Наставление в науках божественных и светских», в котором отстаивал необходимость изучения не только св. Писания, но и классических трудов светских авторов, что Бенедикт не считал необходимым (для него было необходимым, насколько мы можем судить, слияние грамматики и раввинистического искусства толкования исключительно на поле Библии).

Так вот, Кассиодор, примерно в возрасте пятидесяти лет оставляет службу у короля Теодориха и, покинув Равенну (в 538 году, через восемь лет после основания Монте-Кассино), предается литературному творчеству, точнее проекту создания христианской школы в которой, как он пишет в своих «Наставлениях», «душа могла бы устремиться к вечному спасению, и язык бы приобрел безукоризненное и благонравное красноречие». Прошу заметить, он ставит два этих элемента через запятую, то есть в одном ряду. Иначе говоря, они оба для него безмерно важны. И, как мне кажется потому, что без развитого языка, без умения «читать, писать, понимать и доказывать» спасение души достаточно затруднено. Разверну мысль: без чтения человек не может постигнуть суть св. Писания, без понимания и доказательства, он не может увериться в истинности своей трактовки прочитанного. Так вот, хоть Кассиодор и не был монахом и создателем (или аббатом) монастыря, его работа оказане сильное влияние и на Алкуина, Павла Диакона интеллектуальных двигателей Каролингского Возрождения и на Беду Достопочтенного, утонченнейшего интеллектуала, автора «Церковной истории народа англов». Также его труды были приняты и в Фульде, и в аббатстве святого Колумбана и даже в Монте-Кассино.

Так что же предложил Кассиодор, кроме преподавания светских наук? Он предложил создать при монастырях скрипторий. То есть, место переписывания книг. В которых их неизбежно читали, толковали и снабжали немалыми дополнениями при переписывании. При этом, читали и переписывали не только писания святых отцов, Библию и литургические тексты, но и наследие античных авторов. Что (заметка на полях) чрезвычайно активно начнется при Алкуине, когда нужно будет массово исправить огромное количество книг, написанных с ужасающими ошибками на дурной латыни, написанными в то время, когда латынь массово перестала быть разговорной, и хорошее чувство латинского языка было невозможно почерпнуть вне монастыря (конец заметки). Наследие античных авторов давало, прежде всего, хорошую и разную латынь, так как невозможно думать и писать только лишь на латыни Писания. Что я подразумеваю под разной латынью, так это сочинения поэтические, исторические, юридические, то есть не только богословские и философские. О том, как языческие авторы попали в скриптории христианских монастырей прекрасно сказал Рабан Мавр, монах из Монте-Кассино, аббат Фульдский в своем труде «О воспитании клириков»: «если те, кто называют себя философами, случайно в своих рассуждениях или сочинениях сказали что-либо истинное, подобающее нашей вере, особенно последователи Платона, то этого не только не следует страшиться, но и, наоборот, это нужно забрать от их незаконных владельцев и приспособить к нашему употреблению». Также он учил, что «мирские учения – не только выдуманные суеверные образы и тяжкое бремя бесполезного труда», но в них есть много полезного, то есть грамматика, риторика и диалектика.

Но в самом начале я сказал, что чтение было дисциплиной, основополагающей дисциплиной монастырской жизни. Но при этом я еще ни слова не сказал о том, как именно было принято читать и почему я назвал это дисциплиной. Итак, чтение в средние века, это всегда (за редкими исключениями) чтение вслух – lectio. То есть, это упражнение для всего тела. Нужно было занять определенную позу (чаще стоя за аналоем или кафедрой) и возвысив голос читать. После чего приступить к meditatio или disputatio, то есть размышлениям о прочитанном или обсуждении прочитанного. И размышлениям не от ветра головы своея, от Аристотеля, Платона и авторитета св. Писания. Индивидуальным и вслух, если чтение являлось актом преподавания, коллективным, если речь шла о некоем подобии семинара или научного диспута. Причем исходный текст мог перечитываться несколько раз, для наиболее лучшего его понимания и запоминания. При этом, это можно воспринять как аскетическую практику. Аскетическую в прямом смысле, то есть практику очищения. С одной стороны, читающий дисциплинировал свой ум, заставляя себя отсечь лишнее и сконцентрироваться на читаемом (читать в полглаза, как это делаем мы он не мог, так как после озвучивания текста книги от него ждали его рассуждения). С другой, в ходе meditatio и disputatio он отсекал лишние, ложные и неверные трактовки, прибегая к диалектике и риторике. Также, в процессе переписывания текста, он ведь тоже его прочитывал и проговаривал, концентрируясь на грамматике, дабы не совершить ошибки или исправить ошибку в исходном тексте, допущенную предыдущим переписчиком. И в обоих случаях его чтение было направлено не только на пользу самому себе, но и на пользу тем, кому он читал и для кого он переписывал.

Но это то, что можно сказать о простом чтении, а было еще и lectio divina – чтение и пение священных текстов. Которые требовали не только немалой дисциплины тела за богослужением, но и размышления о прочитанном. Регулярного размышления. Так как те или иные фрагменты Священного Писания будут им читаться минимум раз в год, а другие тексты – ежедневно. И они читались ежедневно именно для того, чтобы побудить к meditatio divina. Для более легкого запоминания они часто имели стихотворную – гармоничную форму. И тексты сакральные очень часто именно заучивались наизусть и читались по памяти. В качестве примера приведу практику молитвы розария, появившуюся в начале тринадцатого века благодаря святому Доминику. Что такое розарий. Это не просто молитва на четках (определенное количество одинаковых молитв). Розарий состоит из двадцати тайн (четыре цикла по пять). Каждая тайна представляет собой один момент евангельской истории. От Благовещения до Успения. Каждая тайна предваряется цитатой из Писания. И вот ее нужно помнить и читать по памяти.

Подытоживая. Практика чтения в средние века гораздо шире, чем просто чтение текста. Оно не возможно без его понимания, которое зиждилось на строгой логике Аристотеля. То есть, если ты не знаешь Аристотеля и Платона – ты не умеешь читать. Оно не возможно без оформления жесткой логики в прекрасную риторику. То есть, если ты не можешь участвовать в обсуждении о прочитанном, ты тоже не умеешь читать. Если твое чтение не полезно для других, значит, ты просто не читаешь. И вот, что я думаю (в первую очередь о себе), а умеем ли мы читать?

История школы, часть 2.⁠ ⁠

Итак. Средние века. На них я позволю себе остановиться подробнее. По нескольким причинам. Во-первых, она гораздо большее отношение имеют к нам нынешним и понять феномен дисциплины и образование в средние века для нас важнее для понимания нас самих. Именно тогда сложились многие из тех образовательных институтов, которые мы знаем сейчас, университеты, первые школы-коллегиумы. Можно сказать и иначе. Средние века, это уже Европа, уже наш мир, а античность еще нет. Три составляющие нашего мира: Рим, Афины и Иерусалим еще не смешались в колбе Творца. Во-вторых, мне просто хочется говорить о них больше, и я не вижу причины это как-то скрывать. Но нельзя сказать, что разговор об античности был всего лишь предисловием.

Но, так как разговор о средних веках может пойти различными путями, отмечу для себя и для вас некий план, которому я постараюсь следовать:

Что мы уже выяснили? Семь свободных искусств – семь дисциплин, уводящих разум человека от самого человека и возвращающего его к самому себе на финальном этапе. Также мы выяснили, что они не только научают чему либо, но (в первую очередь) очищают субъект. И вот тут перед нами встает первый вопрос: для чего? Для чего нужно это очищение? И что конкретно оно из себя представляет, то есть, какими добродетелями и знаниями должен обладать субъект очищенный и когда его можно таковым считать. То есть, что отличает очищенного от неочищенного. И отличается ли человек средних веков по своим базовым добродетелям от человека античного? И тут закономерно возникает еще один вопрос: в чем отличие образования средневекового от образования античного. В чем принципиальная особенность образования и дисциплины в средневековье? И, что безумно важно, что такое схолэ и схоластика для людей той эпохи.

Отвечать на эти вопросы я буду, опираясь на такие источники, как «Установления» Кассиодора, книгу Рабана Мавра «О воспитании клириков», «Духовные проповеди и рассуждения» мейстера Экхарта, «Размышления» Бернара из Клерво. А также на исследования Ле Гоффа, Гуревича, Фуко и Леклерка. Я с огромным сожалением расписываюсь в том, что не смог найти полный перевод труда Винсента из Бове «О воспитании детей знатных граждан» ни на русский, ни на английский языки. Также и труды святого Ансельма были у меня лишь частично.

Но перед тем, как мы начнем, было бы неплохо описать тот исторический контекст в котором это все происходило. Так как я чувствую, что если я этого не сделаю, то мы можем оказаться в сложной ситуации. Дело в том, что когда мы употребляем термин (спорный и неоднозначный) средние века, наше воображение привычно рисует нам условную Европу века тринадцатого или четырнадцатого. Европу с развитыми городами, распаханными полями, над которыми довлеют твердыни замков и монастырей, а по дорогам едут купцы и рыцари. Но мы с вами сейчас окажемся в шестом веке, в 530 году, у дверей монастыря Монте-Кассино, который именно в тот год был основан святым Бенедиктом Нурсийским. Всего сорок четыре года прошло с того момента, как Хлодвиг основал Франкское королевство. И пятьдесят четыре с того момента, как Одоакр отослал в Константинополь императорские инсигнии низложенного Ромула Августула, последнего императора Запада. И если мы вместе со святым Бенедиктом поднимемся на гору над городом Кассино, разоренном остготами, увидим, как он переступит порог храма Аполлона, разобьет статую языческого божества и на месте его алтаря вознесет Святой Крест. Отсюда начнется то, что мы впоследствии назовем культурой монастырей. С их дивной архитектурой, пением и, конечно скрипториями и библиотеками. Но пока все совсем не так. Монастырская культура только зарождается (и зарождается она на периферии), а саму Европу трудно назвать христианской. И христианской ее будут делать монахи. Монахи-бенедиктинцы, апостолы Европы. А. Шишков в своем энциклопедическом труде «На плечах гигантов» прекрасно описал этот период, интересующимся очень его рекомендую. Итак, монастырей мало и они расположены на окраинах мира, по которому прокатываются волны Великого Переселения. Это южная Италия (монте-Кассино 530 год), Ирландия (Бангорский монастырь, седьмой век), Шотландия (Айонское аббатство 563 год), побережье Нормандии (аббатство Сен-Мишель 708 год). Помимо мест окраинных монахов также вполне устраивали места пустынные и труднодоступные, каковых в эпоху предшествующую активной внутренней колонизации было в избытке. Прекрасно подходили горы Швейцарии (аббатство святого Галла 613 год) и леса центральной Германии (Фульдское аббатство 744 год). Монахи обустраивают эти монастыри, делая их экономически самодостаточными и вполне автономными и, что немаловажно, достаточно уединенными. Но, основав обитель, часть монахов движется дальше, с целью основания новой. Дело в том, что помимо созерцательной жизни, которая составляла суть монашеского призвания, монахи той эпохи уподоблялись мужам апостольским, неся Благую Весть туда, где ее еще не слышали. Приходя на новое место они не просто молча чего-то там строили исключительно для себя, но крестили местное население. Или, если так можно сказать, катехизировали население номинальное крещенное, но не просвещенное. То есть, мы наблюдаем некий парадокс. Парадокс неразделенности путей in loci (на месте) и in peregrinationes (в пути). Монахи и пребывали в монастырях постоянно и, одновременно с этим, отправлялись с миссией. Что не похоже на картину высокого и позднего средневековья, в котором бенедиктинцы, трапписты и картезианцы пребывают in loci, в стенах своей обители, а братья проповедники и меньшие братья in peregrinationes. Но. Культура христианства – культура текста и текста письменного. Соответственно монахи должны быть грамотны, кроме тех, кто был признан к этому органически не способным. Вопрос о языке, полагаю, не поднимался. Вариантов, кроме латыни, особо не было. Варварские языки очень просты и не обладают достаточно богатым словарем, чтобы на них можно было думать, говорить и писать о тайне Боговоплощения. Кроме того, крестители нашего мира не читали учебника по истории средних веков за шестой класс и им никто не сказал, что предыдущая, римская эпоха кончилась, что для них, полагаю, не было очевидным. Это не было очевидным даже для Карла Великого. И то, что весь мир не говорит на латыни, они, вероятно, считали не интересной особенностью, с которой стоит мириться и приспосабливаться к ней, а, скорее, своей недоработкой. Но, рассчитывать на то, что в монастырь будут сразу приходить люди книжные, не приходилось. Значит, они должны были обучаться прямо в нем. Кроме того, помимо производства хлеба насущного, необходимого для поддержания телесных сил, монастырь был обязан производить книги. Без книг христианский монастырь немыслим. Они необходимы не только для высокого богословия (которое заведомо не для всех), но и для вещи составлявшей центр и смысловое ядро жизни любого монаха, а именно для литургии. При этом книги необходимы и для евхаристии, и для литургии часов. И все это нужно и для себя и для обителей, которые недавно основаны или чье основание только планируется. И создание этих книг тоже работа для монаха. То есть, монахи раннего средневековья, вынуждены были быть образованными просто для того, чтобы быть нормальными монахами. Кстати, вот интересный вопрос, которому стоит уделить время (но, к сожалению не сейчас), а какие вообще книги составляли обычную библиотеку раннесредневекового монастыря? И допустимо ли говорить об обычной библиотеке? Насколько библиотека ирландского монастыря отличалась от библиотеки монастыря в германских землях? Но, думаю, пора переходить к нашей основной теме. Я боюсь увлечься.

Первое, что стоит отметить как особенность средневекового образования – удаленность его от мира. Во-первых, территориально. То есть, это не античная школа, располагавшаяся в городе или неподалеку от него и имевшая дело с городскими детьми. Это школа монастырская, в которой обучались те, кто в этом монастыре жил. Они, конечно, могли оттуда уйти, но нормой, как я понимаю было то, что человек принимал постриг. Во-вторых, школа была удалена от мира языково – мир образования был миром латыни. Можно сказать, что мир образования, это вообще немного иной мир, отличный от обычного распорядком дня, ценностями, обиходом, бытовыми привычками. Это такой мир педагогической провинции из «Игры в бисер». Мир Йозефа Кнехта. И, что немаловажно, это мир дисциплины. Конечно, с появлением иезуитских коллегиумов и школ ордена пиаров ситуация изменится, но это ближе к концу средневекового мира. Изменится не в вопросе дисциплины, а вопросе удаленности от мира.

Второе, особенность отношения учителя к ученику. Но тут, в начале средневекового мира без античности не обошлось, точнее без Платона. Который, возможно немного неожиданно для себя дает обоснование средневековой трехчастной структуре общества: молящимся, воюющим и работающим. Делает он это в «Законах» когда уподобляет правителя пастуху. Интеллектуалы средних веков развивают эту идею: да, глава народа некий пастырь, за его безопасностью следят сторожевые псы, а сам народ подобен пасомому стаду. При этом, пастыри – первое сословие, сторожевые псы – второе, а народ – третье. Конечно, я сейчас очень грубо описал трехчастную структуру общества. Лучше и подробнее это написано Ле Гоффом в «Цивилизации средневекового Запада». Но для истории образования и феномена дисциплины, как ее элемента важно то, что человек образованный предпринимает труд по образованию себя не просто так и не для себя лишь только, а для управления обществом. То есть, так же как и в античности, образование остается элитарной практикой. С тем лишь отличием, что царь-мудрец Платона и пастырь средневекового христианского запада – разные типы управленца.

Мне кажется, что стоит сказать несколько слов о пастырском типе управления. По двум причинам. С одной стороны, мы получим некое представление о том, кого растила средневековая школа, с другой, поймем (пусть не полностью) тип отношения учителя к ученику внутри этой школы. Ведь учитель тоже пастырь над учениками и он тоже управляет.

Итак, пастырство. Во-первых, для средневекового сознания это вариант христологической власти. Первый пастырь – Бог. И Христос – пастырь добрый, полагающий душу Свою за овец, и ветхозаветный Бог, присутствие которого было особенно видно именно в момент перемещения народа. Как пример можно вспомнить сорокалетнее скитание по пустыне, когда народ был веден столпом и смерчем огненным. Можно сказать, что пастырство это власть, осуществляемая в движении. Второе, этот тип власти направлен на благо пасомого. Пастырь заботится о стаде, охраняет его от волков, изгоняет тех заболевших, чья болезнь может быть опасна для всех, ищет для стада тучные пастбища. Также, это власть, направленная на всех и на каждого, то есть, он пасет все стадо, но вместе с тем занимается проблемами самых слабых и больных, прилагая усилия к их излечению. Он готов жертвовать собой ради блага вверенных ему овец. И тут очень важный момент. Пастух чаще всего пасет не свое стадо. Он посредник между волей господина овец и самими овцами. При этом, по словам Фуко, это «самоотверженное посредничество», в котором благополучие стада ценнее благополучия и жизни пастуха. (подробнее: М. Фуко «Безопасность, территория, население»)

Возвращаясь к тому с чего начал этот абзац, а именно к Платону, точнее к Сократу, хочу отметить, что ключевое отличие античного обучение от средневекового в том, что (согласно высказыванию Сократа) учитель любит ученика так, как он сам должен был любить себя, но пока не умеет. Но античность не предполагает жертвы учителя собой за благо ученика. А мысль средневековая предполагает. И в эту логику прекрасно укладываются поступки апостолов Европы, которые, рискуя собой, шли к диким племенам, желая их научить, зная, что возможно они будут неприняты или убиты.

Но, полагаю, что для одного раза я сказал достаточно и возможно утомил вас. В следующий раз мы все-таки приступим в Кассиодору и Рабану Мавру)