Древнерусская литература — авторы книг

Нестор (ок. 1056 — 1114) — древнерусский летописец, агиограф конца XI — начала XII вв., монах Киево-Печерского монастыря. Традиционно считается одним из авторов «Повести временных лет», которая наряду с «Чешской хроникой» Козьмы Пражского и «Хроникой и деяниями князей или правителей польских» Галла Анонима имеет фундаментальное значение для славянской культуры.

Сведения о жизни

Текст «Повести временных лет» в составе Ипатьевской летописи начинается с безымянного упоминания ее автора — черноризца Печерского монастыря, а в послании другого печерского монаха, Поликарпа, к архимандриту Акиндину, датируемого XIII веком, прямо указывается на Нестора как автора Начальной летописи. То же самое говорится и в «Житии преподобного Антония», составленном несколько позже и основанного на устных монастырских преданиях.

Из самой «Повести временных лет» известно, что в конце XI в. Нестор жил в Печерском монастыре: рассказывая под 1096 годом о набеге половцев на Печерский монастырь, он говорит: «…и придоша на монастырь Печерский, нам сущим по кельям почивающим по заутрени». Также известно, что летописец был ещё жив в 1106 г.: в этом году, пишет он, скончался старец добрый Ян, «от него же и аз многа словеса слышах, еже и вписах в летописаньи сем». Больше никаких сколько-нибудь достоверных сведений о нем не имеется.

Считается, что Нестором также написаны «Чтение о житии и о погублении Бориса и Глеба» и «Житие Феодосия Печерского».

Канонизация и мощи

Канонизирован (преподобный Нестор Летописец) в Русской православной церкви; память — 27 июля по Юлианскому календарю. Мощи почивают в Ближних (Антониевых) пещерах Киево-Печерской Лавры.

Нестор под именем Нестор Летописец, Печерский входит в список святых Римско-Католической церкви.

Нестор (ок. 1056 — 1114) — древнерусский летописец, агиограф конца XI — начала XII вв., монах Киево-Печерского монастыря. Традиционно считается одним из авторов «Повести… Развернуть

Кирша Данилов (Кирилл Данилов, Кирилл Данилович) — предполагаемый составитель первого сборника русских былин, исторических, лирических песен, духовных стихов (71 текст с нотами).

Сборник записан после 1742 года, вероятно на Урале, оригинал с 1768 года хранился у русского заводчика Прокопия Акинфиевича Демидова. В Российской национальной библиотеке имеется копия на бумаге 60—80-х годов XVIII века.

Впервые сборник издан по рукописи Ф. П. Ключарева под названием «Древние русские стихотворения» под редакцией А. Ф. Якубовича в 1804 году, второй раз — по рукописи Н. П. Румянцева под редакцией К. Ф. Калайдовича в 1818 году.

О личности Кирши доподлинно ничего не известно, принято считать, что он сам был певец и сказитель, а сборник был им составлен по поручению Демидова.

«Собрание древних российских стихотворений, собранных Киршею Даниловым» неоднократно публиковалось в России и в СССР. Издательство АН СССР/РАН «Наука», к примеру, трижды издавало его в популярной научной серии «Литературные памятники». Все издания имели цензурные купюры, обусловленные присутствием во входящих с сборник скоморошьих песнях обсценной лексики. В 1995 году издательство «Ладомир» впервые опубликовало нецензурные фрагменты сборника в издании «Русский эротический фольклор» (серия «Русская потаённая литература»).

В 2003 году петербургское издательство «Тропа Троянова» впервые выпустило полный текст сборника Кирши без купюр (под редакцией А. А. Горелова).

Кирша Данилов (Кирилл Данилов, Кирилл Данилович) — предполагаемый составитель первого сборника русских былин, исторических, лирических песен, духовных стихов (71 текст с… Развернуть

Князь Андрей Михайлович Курбский — русский полководец, политик и писатель, ближайший приближённый Ивана Грозного. Происходил из смоленско-ярославской линии Рюриковичей, той её части, что владела селом Курба. В 1564 г. в разгар Ливонской войны перешёл на сторону противника и поселился в великом княжестве Литовском. Вёл с русским царём знаменитую переписку.

Андрей был старшим сыном московского воеводы, князя Михаила Михайловича Курбского (ум. 1546) и Марии Михайловны, дочери боярина Михаила Васильевича Тучкова-Морозова. У него было два младших брата — Иван и Роман Курбские. Воевода князь Михаил Михайлович Курбский, отец Андрея Курбского, имел боярский сан. Возможно, боярский чин имел и Семен Федорович Курбский.

Андрей Курбский принимал участие в походах против крымских и казанских татар в качестве командира полков правой руки. Был неоднократно ранен, показал себя храбрым и верным командиром.

В марте 1553 года молодой царь Иван Грозный сильно заболел и велел боярам принести присягу на верность своему малолетнему сыну царевичу Дмитрию. Однако многие крупные бояре и сановники поддерживали кандидатуру удельного князя Владимира Андреевича Старицкого (двоюродного брата царя). Бояре спорили и медлили с присягой, говоря о своем нежелании служить Захарьиным во время малолетства царевича Дмитрия. Священник Сильвестр и Алексей Адашев, самые близкие к царю люди, также отказывались присягать на верность малолетнему царевичу. Андрей Курбский принадлежал к партии Сильвестра и Адашева, однако во время царской болезни к ним не примкнул. В своем ответе на второе послание Иоанна он говорит, между прочим: «А о Володимере брате воспоминаешь, аки бы есть мы его хотели на царство: воистину, о сем не мыслих: понеже и не достоин был того».

В начале 1554 года князь А. М. Курбский вместе с воеводами Иваном Васильевичем Шереметевым (Большим) и князем Семеном Ивановичем Микулинским был отправлен на подавление мятежа в бывшем Казанской ханстве, присоединенном в 1552 году к Русскому государству. Черемисы и татары подняли восстание, отказались платить дань и подчиняться русским наместникам, совершали набеги на нижегородские волости. Русские полки углубились в леса, где скрывались мятежники, пользуясь знанием местности. В течение месяца царские воеводы преследовали бунтовщиков и успешно бились с ними более двадцати раз. Русские разбили 10 тысяч восставших под командованием Янчуры Измаильтянина и Алеки Черемисина. Воеводы в Москву ко дню Благовещения с «пресветлою победою и со множайшими корыстьми». После этого арская и побережная сторона покорились и обещали давать дань, а царь наградил воевод золотыми шейными гривнами со своим изображением. В 1556 году князь Андрей Курбский был послан вместе с князем Федором Ивановичем Троекуровым усмирять снова восставших луговых черемис. По возвращении из этого похода он, в должности воеводы полка левой руки, находился в Калуге, для охраны южной границы от угрожавшего нападения крымцев, а затем стоял в Кашире, начальствуя вместе с князем Петром Щенятевым правой рукой. В этом же 1556 году А. М. Курбский был пожалован царем в бояре.

Затем с 1558 г. участвовал в Ливонской войне, также проявил себя достойно и показал свои способности. Когда начались неудачи в Ливонии, в 1560 году царь Иван Грозный поставил во главе ливонского войска А. М. Курбского, который вскоре одержал над рыцарями и поляками ряд побед, после чего был воеводой в Юрьеве.

В ноябре 1562 года князь Андрей Курбский участвовал в походе большой русской рати под командованием царя Ивана Грозного на Полоцк. Во время полоцкого похода он был вторым воеводой сторожевого полка.

Но в это время уже начались преследования и казни сторонников Сильвестра и Адашева и побеги опальных или угрожаемых царской опалой в Литву. Хотя за Курбским никакой вины, кроме сочувствия павшим правителям, не было, он имел полное основание думать, что и его не минует жестокая опала. Тем временем король Сигизмунд-Август и вельможи польские писали Курбскому, уговаривая его перейти на их сторону и обещая ласковый прием.

Битва под Невелем (1562 г.), неудачная для русских, не могла доставить царю предлога для опалы, судя по тому, что и после неё Курбский воеводствует в Юрьеве; да и царь, упрекая его за неудачу, не думает приписывать её измене. Не мог Курбский опасаться ответственности за безуспешную попытку овладеть городом Гельметом: если б это дело имело большую важность, царь поставил бы его в вину Курбскому в письме своём. Тем не менее Курбский был уверен в близости несчастья и, после напрасных молений и бесплодного ходатайства архиерейских чинов, решил бежать «от земли Божия», подвергая опасности свою семью. Это произошло в 1563 г. (по другим известиям — в 1564 г.).

Князь Андрей Курбский жил недалеко от Ковеля, в местечке Миляновичи (нынешняя территория Украины). Он и его потомки использовали герб Леварт (Лев II). Судя по многочисленным процессам, акты которых сохранились до настоящего времени, он быстро ассимилировался с польско-литовскими магнатами и «между буйными оказался во всяком случае не самым смиренным»: воевал с панами, захватывал силой имения, посланцев королевских бранил «непристойными московскими словами» и прочее. В отношениях к соседям князь А. М. Курбский отличался суровостью и властолюбием, нарушал права и привилегии своих ковельских подданных и не исполнял королевских повелений, если находил их несогласными со своими выгодами. Так, получив королевский указ об удовлетворении князя Александра Чарторыйского за разбой и грабеж крестьян князя Курбского, в Смедыне, он так в присутствии королевского представителя и поветовых старост отвечал присланному от князя Чарторижского с королевским листом: «Я-де, у кгрунт Смедынский уступоватися не кажу; але своего кгрунту, который маю з’ласки Божье господарское, боронити велю. A естли ся будут Смедынцы у кгрунт мой Вижовский вступовать, в тые острова, которые Смедынцы своими быть менят, тогды кажу имать их и вешать». В 1569 году на сейме в Люблине волынские магнаты жаловались польскому королю Сигизмунду Августу на притеснения, которое они терпят от князя Андрея Курбского, и требовали, чтобы у него были конфискованы имения, ранее ему данные. Сигизмунд Август отказался удовлетворить их жалобы и заявил, что Ковель и староство кревское были даны Курбскому по весьма важным государственным причинам. Князь А. М. Курбский так говорит об этом: «ненавнстные и лукавые суседи прекаждаху ми дело сие, лакомством и завистию движими, хотяще ми выдрати данное ми именье з’ласки королевския на препитание, не только оьъяти и поперети хотяще многия ради зависти, но и крови моей насытися желающе». Андрей Курбский, именовавший себя в Литве князем Ярославским, известен малыми войнами со своими соседями-шляхтичами. В мае 1566 года произошли стычки с отрядами воеводы волынского, князя Александра Фёдоровича Чарторыйского, в августе того же года — конфликт с владельцами местечек Донневичи и Михилевичи. В ноябре 1567 года состоялась стычка с вооруженной челядью семейства каштеляна сандомирского Станислава Матеевского. В конце 1569 года — столкновение с частным отрядом Матвея Рудомина, было много убитых и раненых. В августе 1570 года — «малая война» с воеводой брацлавским, князем Андреем Ивановичем Вишневецким за передел границ имений. Вооруженные пограничные столкновения между воинами А. М. Курбского и А. И. Вишневецкого происходили в феврале 1572 и в августе 1575 годов. При содействии самого короля Сигизмунда Августа Андрей Курбский в 1571 году женился на богатой вдове Марии Юрьевне Козинской (Kozinska) (ум. 1586), урождённой княжне Гольшанской. Мария Гольшанская была дочерью знатного литовского князя-магната Юрия Ивановича Гольшанского (ум. 1536). До брака с Курбским Мария была дважды замужем: за Андреем Якубовичем Монтовтом, затем за Михаилом Тихоновичем Козинским, от которых имела двух сыновей и дочь. В приданое Мария принесла Андрею Курбскому многочисленные имения на Волыни. Отношения между супругами не заладились. Вскоре Мария Гольшанская обратилась с жалобой к польскому королю на побои и даже на «посягательство на ее жизнь». После скандального судебного процесса в 1578 году супруги развелись. В апреле следующего 1579 года Андрей Курбский вновь женился на небогатой волынской дворянке Александре Петровне Семашко (ум. 1605), дочери старосты кременецкого Петра Семашко. Во втором браке Андрей Курбский был по-видимому счастлив, так как имел от неё дочь Марину (1580 г.р.) и сына Дмитрия (1582 г.р.). В мае 1583 года Андрей Михайлович Курбский скончался в своём имении Миляновичи под Ковелем. Его похоронили в монастыре Святой Троицы, в окрестностях Ковеля. Так как вскоре умер и его авторитетный душеприказчик, воевода киевский и православный князь Константин Константинович Острожский, польско-шляхетское правительство, под разными предлогами, стало отбирать владения у вдовы и сына Курбского и, наконец, отняло и город Ковель. Дмитрий Курбский (1582—1645) впоследствии получил часть отобранного, перешёл в католичество и служил королевским старостой в Упите.

Князь Андрей Михайлович Курбский — русский полководец, политик и писатель, ближайший приближённый Ивана Грозного. Происходил из смоленско-ярославской линии Рюриковичей, той её… Развернуть

Александр Михайлович Панченко — советский и российский филолог, исследователь русской литературы и культуры, академик РАН. Автор трудов по истории русской культуры и литературы, историко-литературных фильмов и телепередач. Сын, Александр Александрович Панченко (р. 1971), так же видный российский филолог.

Александр Панченко родился в семье литературоведов, работавших в Пушкинском Доме. Уже с детства (включая годы эвакуации в Казани) был знаком как с атмосферой, так и с лучшими традициями петербургской филологии. В 1953 г. он поступил в Ленинградский университет, где одновременно стал изучать богемистику на славянском отделении и русистику на кафедре истории русской литературы. С профессорами и наставниками на филологическом факультете ему повезло, он слушал лекции очень разных, но равно выдающихся ученых: В. Я. Проппа, И. П. Еремина, П. Н. Беркова, Б. В. Томашевского. В 1954 г. Д. С. Лихачев, возглавивший тогда Сектор древнерусской литературы в Пушкинском Доме, предложил А. М. Панченко заняться медиевистикой и таким образом определилась профессиональная судьба А. М. Панченко. В 1958 г., после окончания Карлова университета в Праге, где А. М. Панченко продолжил изучение богемистики, и одновременно Ленинградского университета, он поступил в аспирантуру Пушкинского Дома, где и работал до конца своих дней.

С окончанием университета «годы учения» не закончились, потому что Сектор древнерусской литературы — это не только центр изучения литературы русского Средневековья, но и школа, в которой, как любил с благодарностью вспоминать А. М. Панченко, учили быть ученым, обучали многотрудному ремеслу медиевиста. Сектор унаследовал, благодаря В. П. Адриановой-Перетц, лучшие черты школы академика В. Н. Перетца, в нем царил дух строгой научности. Созданная академиком Д. С. Лихачевым и теперь всемирно известная школа медиевистики впитала и сохранила лучшие традиции старой петербургской филологии.

Тема кандидатской диссертации А. М. Панченко, защищенной им в 1964 г., определилась, естественно, с учетом его славистической подготовки — «Чешско-русские литературные связи ХVII в.» (Л., 1969). Особенность книги заключается в том, что для решения чисто академических проблем А. М. Панченко обращался к ХVII веку — столетию, во многом определившему дальнейшее развитие русской истории и культуры. С тех пор русская литература ХVII века — кризисного, переломного, переходного периода в истории русской литературы — стала в центре научных интересов А. М. Панченко и прежде всего в его докторской диссертации «Русская силлабическая поэзия ХVII в.», защищенной в 1972 г. (см.: «Русская стихотворная культура ХVII в.». Л., 1973). Монография, которой предшестствовало издание поэтических произведений ХVII века («Русская силлабическая поэзия ХVII—ХVIII вв.». Л., 1970. Библиотека поэта), стала заметным событием в отечественной науке благодаря не только академической основательности подхода и новизне привлеченного материала, но и из-за несомненного методологического новаторства автора. В то время в нашем литературоведении шла длительная дискуссия о славянском, в том числе русском, барокко, и книга А. М. Панченко явилась весомым вкладом в решение этой проблемы. При этом А. М. Панченко вовсе не прикладывал западноевропейские мерки к стихотворной продукции и эстетической мысли русских поэтов, а попытался — и эта попытка оказалась успешной — отыскать для определения первого русского литературного направления «другую мысль, другую формулу» (А. С. Пушкин). Разработанная в дальнейшем А. М. Панченко концепция русского литературного развития в ХVII в. была им изложена в соответствующих главах академической «Истории русской литературы» (Л., 1980. Т. 1) и получила известность в изданном под редакцией академика Д. С. Лихачева вузовском учебнике «История русской литературы Х—ХVII вв.» (М., 1980).

Одним из важнейших исследований А. М. Панченко в 1970-е гг. (и вообще, одним из самых известных его трудов) стала публикация работ о древнерусском юродстве, которые составили часть изданной А. М. Панченко вместе с Д. С. Лихачевым книги «Смеховой мир Древней Руси» (Л., 1976; см. также: Лихачев Д. С., Панченко А. М., Понырко Н. В. Смех в Древней Руси. Л., 1984). Автор подчеркивал, что исследует не историю, а феноменологию юродства, поэтому примененный им метод явился синтезом как методов изучения поэтики древнерусской литературы (здесь следует назвать известную книгу Д. С. Лихачева «Поэтика древнерусской литературы»), так и методов изучения нетрадиционных форм и жанров. Эти два направления в изучении древнерусской литературы А. М. Панченко органично воспринял и продуктивно применил к изучению института юродства, создав одну из наиболее ярких отечественных культурологических работ.

Дело, конечно, не только в том, что он снял патину обывательских представлений о юродивых (а таковые бытовали и в научном обиходе). Развенчивание историографических мифов — дело благое и нужное само по себе, но задача автора не сводилась к этому. Его задача носила позитивный характер: разглядеть за устоявшимися и якобы понятными представлениями суть явления, а затем и сущность культурного движения в русской истории. Отсюда его внимание к таким, казалось бы, частным разысканиям, как «косность» в понимании человека Древней Руси, «тишайший» в титулатуре Романовых («тишайшим», кстати, именовали и сына царя Алексея Михайловича, Петра I) или разыскание по поводу фразеологизма «потемкинские деревни» («Потемкинские деревни как культурный миф», 1983). Вскрывая первоначальный смысл этих слов или словосочетаний, А. М. Панченко показывал, что их позднейшее историческое либеральное истолкование затемняло действительный смысл как самих понятий и фразеологизмов, так и самого исторического явления, к которому они относились. С этой точки зрения одинаково важны как попытки уяснения сути такого специфического явления, как скоморошество («Роль скоморохов в культуре Древней Руси», 1983), так и истолкование бытового поведения уже Нового времени («Вот те, Васька, и редька! (К истории профессиональных языков)», 1990). В этом, собственно, и заключается смысл культурологического изучения наследия прошедших веков.

Итогом разысканий А. М. Панченко начала 1980-х гг. стала книга «Русская культура в канун петровских реформ» (Л., 1984), вероятно, его важнейшая работа о русском ХVII в. Хотя хронологически «бунташным веком» материал книги не ограничивался, именно это время, а также начало следующего столетия находились в центре внимания автора. «Узлом русской культуры» назвал эпоху Петра I Л. Н. Толстой, и А. М. Панченко убедительно показывал, что узел этот завязывался раньше и что корни тех противоречий в русской жизни, с которыми столкнулся царь-реформатор, уходят глубоко в ХVII в. Анализируя многообразный и внешне несхожий материал (история и вечность в системе культурных ценностей, древнерусская концепция веселья и смеха, состязательный характер культуры, писатель и книга и т. д.) А. М. Панченко не просто применял новые методы анализа (особенно продуктивной представляется разработка национальной исторической топики, а также методика реконструкции явлений, от которых почти ничего не сохранилось) и выделял новые культурные константы (например, новаторство протопопа Аввакума). Ученый убедительно показывал, что у России ХVII в. было несколько культурных ориентиров при наличии своих собственных традиций, и это был действительно узел разных культурных традиций, а победа одной из них при Петре I вовсе не означала, что другие, например, старообрядческая, были нежизнеспособны. По мысли автора, эти культуры равны, хотя и не одинаковы (тезис о равноправии культур А. М. Панченко отстаивал во многих своих работах). В совместном сосуществовании разных культурных пластов заключалась специфика русской культуры ХVII в. Тем самым автор разрушал историографический европоцентристкий миф об однородности русского культурного процесса в допетровскую эпоху, миф, принятый как славянофильской, так и либеральной исторической мыслью, но получавший у них противоположные оценки. К этой монографии А. М. Панченко, в которой автор научные проблемы тесно увязывает с выявлением смысла механизмов культуры, вполне приложимы слова Г. К. Честертона из его книги о Чарльзе Диккенсе: «Невероятно глубока пропасть между двумя типами книг: одни пытаются передать все доступные изучению факты, другие (скажем, эта) хотят рассказать, какие мысли и выводы можно из этих фактов извлечь».

Изучение судеб русской культуры в «переходную эпоху» (ХVII — начало ХVIII в.) с неизбежностью привело А. М. Панченко в конце 1980-х - начале 1990-х гг. к созданию цикла историософских работ. Поворот «шарнира времени» придал этим работам не просто научную актуальность (изменилось и само содержание понятия «научная актуальность»). В эпоху повсеместного «многоглаголания», когда, говоря словами церковного публициста ХVI в. Иосифа Волоцкого, «и в домех, и на путех и на торжищех иноци и мирстии вси сомнятся», размышления видного ученого об истоках и путях России приобретали более общий смысл и значение. Одним из первых обобщений на эту тему стала написанная А. М. Панченко вместе с Л. Н. Гумилевым книга в жанре диалогов «Чтобы свеча не погасла» (Л., 1990). Надо отметить, что А. М. Панченко всегда, в том числе и в годы учебы в Праге, был свойствен человеческий интерес и тяготение к людям прежней русской культуры, и они отвечали ему взаимностью. Взаимный интерес не обязательно говорил об общности позиций, и историософский уровень диалогов А. М. Панченко с Л. Н. Гумилевым о коренных проблемах исторического развития русской культуры и государственности выявлял в первую очередь общность тем и забот.

Название циклу работ последнего времени могла бы дать одна из статей А. М. Панченко: «О специфике славянской цивилизации» (Знамя, 1992, № 9). Речь в ней идет прежде всего о русской цивилизации, которую А. М. Панченко, озабоченный не только узко профессиональными проблемами, рассматривал от начала до нынешнего состояния, включая принятие христианства на Руси и петербургский период русской истории, вплоть до русской революции ХХ в. Не случайно многие его статьи и выступления публиковались в это время в журналах и газетах. Это отклик на потребность общества в авторитетной фигуре, которая может судить о глубинных культурных процессах и их истоках.

Свои взгляды на русскую историю и культуру А. М. Панченко многие годы излагал на лекциях студентам (он был профессором Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена). В последние годы, благодаря телевидению, его аудитория неизмеримо выросла. Оригинальность мысли и независимость суждений, а также горячая заинтересованность автора понять «рок событий» отечественной истории снискали этим передачам заслуженный успех. Просветительские циклы телепередач о смысле и характере русской истории получили признание и были отмечены Государственной премией 1996 г.

То обстоятельство, что истолкователем русской истории и культуры стал специалист по древнерусской литературе, не представляется случайным. На протяжении всего своего научного пути академик А. М. Панченко подчеркивал в своих работах, а их насчитывается более трехсот, единство русского культурного процесса. Благодаря своим профессиональным знаниям, он смог взглянуть на новую и новейшую историю под новым углом зрения, и наша ближайшая история открылась какими-то неизвестными ранее гранями.

С. И. Николаев Академик А. М. Панченко. (К 60-летию со дня рождения) // Изв. АН. Сер. лит-ры и яз. 1997. № 2. С. 75-77. Страница А.М.Панченко на сайте Пушкинского дома

Александр Михайлович Панченко — советский и российский филолог, исследователь русской литературы и культуры, академик РАН. Автор трудов по истории русской культуры и… Развернуть

Ермолай-Еразм, Ермолай Прегрешный, в иночестве - Еразм (р. в 10-х гг. 16 в. - умер около середины 16 в.), русский писатель, публицист, церковный деятель.

В 40-е года Ермолай жил во Пскове, в конце 40-х — начале 50-х оказался в Москве. Литературное творчество его относится к 40—60-м годам XVI века, расцвет падает на середину века. Биографические сведения о нём скудны и известны главным образом, из его собственных сочинений.

Протопоп дворцового собора в Москве, Е. входил в кружок образованных книжников, группировавшихся возле митрополита Макария. Разделяя взгляды Иосифа Волоцкого о сильной и воинствующей церкви (см. Иосифляне), Е. выступал против ересей, развивая в своих сочинениях антибоярские мотивы, обличая корыстолюбие и стяжательство вельмож.

В 1549 написал для молодого царя Ивана IV Васильевича важнейшее своё сочинение - трактат "Благохотящим царем правительница и землемерие" (руководство по управлению государством и измерению земли), в котором была дана утопическая программа общественного переустройства, заключающаяся главным образом в ряде земельных реформ. Он предлагал ввести для крестьян единый налог, равный 1/5 тех продуктов, которые они производят, переселить помещиков в города для быстрейшей мобилизации в случае государственной надобности. Е. считал, что феодалы должны стать как бы чиновниками государства, размер земельных владений которых зависел бы от занимаемой должности. Е. предлагал для предупреждения народных волнений улучшить положение народа рядом законодательных актов. В последние годы жизни отошёл от социальных и политических проблем и обратился к теологии.

Ермолай-Еразм, Ермолай Прегрешный, в иночестве - Еразм (р. в 10-х гг. 16 в. - умер около середины 16 в.), русский писатель, публицист, церковный деятель. В 40-е года Ермолай… Развернуть

Лихачёв Дмитрий Сергеевич - советский и российский филолог, культуролог, искусствовед, доктор филологических наук, профессор, российский ученый-литературовед, историк культуры, текстолог, публицист, общественный деятель.

Родился 28 ноября (по старому стилю - 15 ноября) 1906 в Петербурге, в семье инженера. 1923 - окончил трудовую школу и поступил в Петроградский университет на отделение языкознания и литературы факультета общественных наук. 1928 - окончил Ленинградский университет, защитив два диплома - по романо-германской и славяно-русской филологии.

В 1928 - 1932 был репрессирован: за участие в научном студенческом кружке Лихачев был арестован и сидел в Соловецком лагере. В 1931 - 1932 находился на строительстве Беломорско-Балтийского канала и был освобожден как "ударник Белбалтлага с правом проживания по всей территории СССР".

1934 - 1938 работал в Ленинградском отделении издательства АН СССР. Обратил на себя внимание при редактировании книги А.А. Шахматова "Обозрение русских летописных сводов" и был приглашен на работу в отдел древнерусской литературы в Ленинградского института русской литературы (Пушкинский дом), где с 1938 вел научную работу, с 1954 руководил сектором древнерусской литературы. 1941 - защитил кандидатскую диссертацию "Новгородские летописные своды XII века".

В осажденном фашистами Ленинграде Лихачев, в соавторстве с археологом М.А. Тиановой, написал брошюру "Оборона древнерусских городов", которая появилась в блокадном 1942.

В 1947 защитил докторскую диссертацию "Очерки по истории литературных форм летописания XI - XVI вв.". 1946-1953 - профессор ЛГУ. 1953 - член-корреспондент АН СССР, 1970 - академик АН СССР, 1991 - академик РАН. Иностранный член Академий наук: Болгарской (1963), Австрийской (1968), Сербской (1972), Венгерской (1973). Почетный доктор университетов: Торуньского (1964), Оксфордского (1967), Эдинбургского (1970). 1986 - 1991 - председатель правления Советского фонда культуры, 1991 - 1993 - председатель правления Российского международного фонда культуры. Государственная премия СССР (1952, 1969). 1986 - Герой Социалистического Труда. Награжден орденом Трудового Красного Знамени и медалями. Первый кавалер возрожденного ордена Святого Андрея Первозванного (1998).

Лихачёв Дмитрий Сергеевич - советский и российский филолог, культуролог, искусствовед, доктор филологических наук, профессор, российский ученый-литературовед, историк культуры,… Развернуть

Афанасий Никитин (умер, вероятно, в 1475, близ Смоленска) — русский путешественник, писатель, тверской купец, автор знаменитых путевых записей, известных под названием «Хожение за три моря». Афанасий Никитин родился в семье крестьянина Никиты (таким образом, «Никитин» — отчество Афанасия, а не фамилия). Совершил путешествие в 1468—1474 ( ранее датировалось 1466—1472 годами) по Персии, Индии и Турции; составил описание этого путешествия. Это было первое в русской литературе описание не паломничества, а коммерческой поездки, насыщенное наблюдениями о политическом устройстве, экономике и культуре других стран. Подробнее

Аввакум Петров или Аввакм Петрович — видный русский церковный и общественный деятель XVII века, священник Русской православной церкви, протопоп, автор многочисленных полемических сочинений.

В конце 1640-х — начале 1650-х годов — протопоп города Юрьева-Повольского, участник влиятельного Кружка ревнителей благочестия, друг и соратник будущего патриарха Московского Никона, также входившего в этот кружок; впоследствии непримиримый противник церковной реформы, начатой патриархом Никоном и царём Алексеем Михайловичем, идеолог и самый видный деятель старообрядчества в период его возникновения. За это был сослан, заточён в тюрьму и в итоге казнён.

В старообрядчестве на протяжении всей его истории являлся очень авторитетной и знаковой фигурой и почитается как священномученик и исповедник.

Происходивший из бедной семьи, довольно начитанный, строгого нрава, он приобрёл известность довольно рано как подвижник православия, занимавшийся также изгнанием бесов. Родившись «в нижегородских пределах за Кудмою рекою, в селе Григорове» от отца-священника, который «прилежаша пития хмельнаго» и матери «постницы и молитвениицы», Аввакум рано лишился отца и много вытерпел от своего сиротства. Только в выборе жены ему очень посчастливилось. По указанию матери женился он девятнадцати лет на обедневшей купеческой дочери «Анастасии Марковне», которая была ему истинной «помощницей ко спасению», верным другом во всех его невзгодах. После женитьбы Аввакум был посвящён в диаконы.

Около 1640 года он стал священником села Лопатицы Макарьевского уезда Нижегородской губернии. Уже здесь резко определился в нём тот незнающий ни малейших уступок ригоризм, который и сделал его жизнь рядом непрерывных мучений. Строгий к самому себе до того, что раз, когда во время исповеди пришедшей к нему «девицы, блудному делу повинной», в нём загорался «огонь блудный», он «зажег три свещи и прикрепил к налою и возложил руку правую на пламя и держал, дондеже угасло злое желание», Аввакум столь же строго относился и к своей пастве и ко всякому беззаконию, с которым ему приходилось встречаться. У некоей вдовы «начальник отнял дочерь», протопоп заступился. В Лопатицы пришли «плясовые медведи с бубнами и с домрами» — любимые увеселители древней Руси, и аскет Аввакум, «по Христе ревнуя изгнал их и хари и бубны изломал един у многих и медведей двух великих отнял — одного ушиб, а другого отпустил в поле». В это время (1648 год) плыл Волгою мимо Лопатиц воевода Шереметев. Ему пожаловались на самоуправство Аввакума. Шереметев призвал его к себе, попенял и хотел было уже отпустить, велев только на «прощание благословить сына своего Матвея, брадобрейца». Но приверженец старины, «видя блудоносный образ» молодого боярина, не убоялся гнева воеводы и наотрез отказался благословить боярича. Прихожан своих Аввакум беспрерывно уличал и стыдил за разные пороки, а священников соседних за то, что они плохо исполняют церковные правила и предписания. «Начальник», которого он уличал за то, что тот у вдовы дочь отнял, его сначала «до смерти задавил», так что он лежал «мертв полчаса и больше», затем «пришед в церковь бил и волочил за ноги по земле в ризах», палил «из пистола» и наконец «дом отнял и выбил, все ограбя». Шереметев, взбешённый отказом Аввакума благословить его сына, бросил упрямца в Волгу, так что протопоп еле спасся от неминуемой гибели.

После того как Аввакуму два раза пришлось бегством спасаться из Лопатиц в Москву, он был назначен протопопом в Юрьевец-Повольский. Строгий к самому себе, он беспощадно преследовал всякое отступление от церковных правил («попы и бабы, которых унимал от блудни», уже через 8 недель после того, как Аввакум прибыл в этот город, «среди улицы били батожьем и топтали» его и грозились совсем убить «вора, бл…на сына, да и тело собакам в ров бросить»), в результате чего около 1651 года был вынужден бежать от возмущённой паствы Юрьевца в Москву. Здесь Аввакум Петрович, считавшийся учёным и лично известный царю, находившийся в самых дружеских отношениях с царским духовником Стефаном Вонифантьевым, участвовал в проводимой при патриархе Иосифе «книжной справе». Проживал он у друга своего, тоже знаменитого впоследствии расколоучителя — протопопа Казанского собора Иоанна Неронова, «ведая церковь его, егда тот куда отлучался». Когда патриарх Иосиф скончался в 1652 году, новый патриарх Никон, некогда приятель Аввакума, заменил прежних московских справщиков украинскими книжниками во главе с Арсением Греком, знавшими греческий язык. Причиной послужила разность подходов к реформе: если Аввакум, Иван Неронов и другие выступали за исправление церковных книг по древнерусским православным рукописям, то Никон собирался сделать это, опираясь на греческие богослужебные книги. Первоначально патриарх хотел взять древние «харатейные» книги, но потом довольствовался итальянскими перепечатками. Аввакум же и другие противники реформы были уверены, что эти издания не авторитетны и имеют искажения. Протопоп подверг точку зрения Никона резкой критике в челобитной царю, написанной им совместно с костромским протопопом Даниилом.

Аввакум занял одно из первых мест в ряду приверженцев старины и был одной из первых жертв преследования, которому подверглись противники Никона. В сентябре 1653 года его бросили в подвал Андрониевского монастыря, где он просидел 3 дня и 3 ночи «не евши и не пивши», а затем стали увещевать принять «новые книги», однако безуспешно. Не таков был протопоп, чтобы отступиться от того, что считал он истиной. «Журят мне», — писал он, — «что патриарху не покорился, а я от писания его браню, да лаю», «за волосы дерут, и под бока толкают, и за чепь торгают, и в глаза плюют». Не покорился и после этого протопоп, и Никон велел расстричь его. Но царь заступился, и Аввакум Петрович был сослан в Тобольск.

После долгого и мучительного пути приехал протопоп в Тобольск. Здесь он, было, покровительствуемый архиепископом, хорошо устроился. Но ряд фанатических и грубых выходок вроде того, что он за один проступок некоего дьяка Ивана Струну «постегал ремнем», а тело боярского сына Бекетова, в церкви обругавшего его и архиепископа, велел «среди улицы собакам бросить», более же всего то, что Аввакум ревностно продолжал «бранить от писания и укорять ересь Никонову», привели к тому, что его увезли за Лену, а когда приехал он в Енисейск, то пришёл из Москвы другой приказ: везти его к воеводе Афанасию Пашкову, посланному для завоевания «Даурской земли».

Пашков был «суров человек: беспрестанно людей жжет и мучит», а Аввакума ему прямо «приказано было мучить». Всякий другой при таких условиях старался бы уже если не угождать воеводе, то во всяком случае не задевать его первым. Но Аввакум на первых же порах начал находить неправильности в действиях Пашкова. Тот, конечно, осердился и прежде всего велел сбросить протопопа и его семью с досчаника, на котором тот плыл по Тунгуске. Страшно было и на утлом досчанике, а тут пришлось пробираться с малыми детьми по непроходимым дебрям диких Даурских ущелий. Аввакум не вытерпел и написал Пашкову послание, полное укоризн. Воевода совсем рассвирепел, велел притащить к себе протопопа, сначала сам избил его, а затем приказал дать ему 72 удара кнутом и потом бросить в Братский острог. Сидел Аввакум немало времени в «студеной башне: там зима в те поры живёт, да Бог грел и без платья! Что собачка в соломке лежу: коли накормят, коли нет. Мышей много было: я их скуфьею бил — и батошка не дадут! Все на брюхе лежал: спина гнила. Блох да вшей было много». Поколебался было протопоп: «хотел на Пашкова кричать: прости!», но «сила Божия возбранила — велено терпеть». Перевели его затем в тёплую избу, и Аввакум тут с «собаками жил скован всю зиму». По весне Пашков выпустил многострадального протопопа на волю, но и на воле страшно приходилось в диких местах, где Аввакум наравне с остальным «полком» Пашкова пролагал пути: тонули сколоченные на живую нитку «досчаники», бури, в особенности на Байкале, грозили верною погибелью, много раз приходилось сталкиваться лицом к лицу с голодной смертью, для предотвращения которой надо было есть «озяблых волков и лисиц и что получать всякую скверну». «Ах времени тому!», — с ужасом восклицал Аввакум, — «не знаю, как ум от него отступился». Два маленьких сына его «с прочими скитающеся по горам и острому камению, наги и босы, травою и кореньемъ перебивающеся» умерли «в нуждах тех». Так велики и страшны были эти «нужды», что мощный и телом и духом протопоп одно время «от немощи и от глада великого изнемог в правиле своем», и только бывшие ему знамения и видения удержали его от малодушия.

Шесть лет провёл Аввакум «в Даурской земле», доходил до Нерчинска, Шилки и Амура, терпя не только все лишения тяжёлого похода, но и жестокие преследования со стороны Пашкова, которого он обличал в разных «неправдах». Возвращение в Москву

Между тем Никон потерял всякое влияние при дворе, и в 1663 году Аввакум был возвращён в Москву. Обратный путь был тоже страшен и длился он три года. Всё время пути Аввакум «по всем городам и по селам, в церквах и на торгах кричал, проповедуя слово Божие, и уча и обличая безбожную лесть», то есть никонианские новшества. Первые месяцы его возвращения в Москву были временем большого личного торжества Аввакума. Ничто не мешало москвичам, между которыми было много явных и тайных сторонников раскола, восторженно чествовать страдальца, по их просьбам возвращённого. Сам царь показывал расположение к нему, велел его «поставить на монастырском подворье в Кремле» и, «в походы мимо моего двора ходя», рассказывает Аввакум, «кланялся часто со мною, низенько таки, а сам говорит: „благослови де меня и помолися о мне“; и шапку в иную пору мурманку снимаючи, с головы уронил, будучи верхом. Из кареты бывало высунется ко мне», и все «бояре после царя челом, да челом: протопоп! благослови и молися о нас».

Однако уже вскоре все убедились, что Аввакум не личный враг Никона, а принципиальный противник церковной реформы. Через боярина Родиона Стрешнева царь посоветовал ему если не присоединиться к реформированной церкви, то, по крайней мере, не критиковать её. Аввакум последовал совету: «И я потешил его: царь то есть от Бога учинен и добренек до мене», однако это продолжалось недолго. Вскоре он ещё сильнее прежнего стал критиковать архиереев, введённый вместо принятого на Руси 8-конечного неравносложный 4-конечный крест, исправление Символа веры, троеперстное сложение, партесное пение, отвергать возможность спасения по новоисправленным богослужебным книгам и даже послал челобитную царю, в которой просил низложить Никона и восстановить иосифовские обряды: «паки заворчал, написал царю многонько таки, чтобы он старое благочестие взыскал и мати нашу общую, святую церковь от ереси оборонил и на престол бы патриаршески пастыря православного учинил вместо волка и отступника Никона, злодея и еретика».

Рассердился на этот раз царь, тем более, что челобитную Аввакум, в то время больной, подавал через юродивого Феодора, который с нею «приступил к цареве корете со дерзновением». Алексей Михайлович жаловал Аввакума как человека много страдавшего, но вовсе не как ересиарха, и когда он из челобитной увидел, что протопоп восстаёт не только против Никона, но против всей вообще существующей церкви, он на него «кручиновать стал». «Не любо стало, — прибавляет Аввакум, — как опять стал я говорить; любо им, как молчу, да мне так не сошлось». Велел царь сказать протопопу: «власти де на тебя жалуются, церкви де ты запустошил: поедь де в ссылку опять».

В 1664 году Аввакум был сослан в Мезень, где он пробыл полтора года, продолжая свою проповедь и поддерживая своих приверженцев, разбросанных по всей России, посланиями, в которых именовал себя «рабом и посланником Исуса Христа», «протосингелом российской церкви».

В Мезени протопоп пробыл полтора года. В 1666 году он был вновь привезён в Москву, где 13 мая после тщетных увещеваний на соборе, собравшемся для суда над Никоном, его расстригли и «опроклинали» в Успенском соборе за обедней, в ответ на что он тут же наложил анафему на архиереев («проклинал сопротив»). Свезли затем протопопа в Пафнутьев монастырь и там, «заперши в темную палатку, скованна, держали год без мала».

И после этого не отказывались от мысли переубедить Аввакума, расстрижение которого было встречено большим возмущением и в народе, и во многих боярских домах, и даже при дворе, где у ходатайствовавшей за Аввакума царицы было в его день расстрижения «великое нестроение» с царём. Вновь уговаривали Аввакума уже перед лицом восточных патриархов в Чудове монастыре («ты упрям; вся-де наша Палестина, и Серби, и Албансы, и Валахи, и Римляне, и Ляхи, все-де тремя персты крестятся; один-де ты стоишь на своем упорстве и крестишься двема персты; так не подобает»), но он твёрдо стоял на своём: «Вселенсии учителие! Рим давно упал и лежит невосклонно и ляхи с ним же погибли, до конца враги быша христианам, а у вас православие пестро; от насилия Турского Магмета немощни есте стали; и впредь приезжайте к нам учиться», «побранил их сколько мог» и, наконец, «последнее слово рек: Чисть есмь аз и прах, прилепший от ног своих отрясаю пред вами, по писанному: лучше един, творяй волю Божию, нежели тьмы беззаконных».

В это время его соратников казнили. Аввакум же был наказан кнутом и сослан в Пустозёрск на Печоре (1667 год). При этом ему не вырезали языка, как Лазарю и Епифанию, с которыми он и Никифор, протопоп симбирский, были сосланы в Пустозёрск.

14 лет он просидел на хлебе и воде в земляной тюрьме в Пустозёрске, продолжая свою проповедь, рассылая грамоты и послания. Наконец, его резкое письмо к царю Фёдору Алексеевичу, в котором он критиковал царя Алексея Михайловича и ругал патриарха Иоакима, решило участь и его, и его товарищей: все они были сожжены в срубе в Пустозёрске.

📎📎📎📎📎📎📎📎📎📎