Эта комната — кафель и камень. Ни щеп, ни гвоздя.

Эта комната — кафель и камень. Ни щеп, ни гвоздя — чтоб ни глазу, ни новым чулкам моим не зацепиться. Просто выслушай вязкий фальцет проливного дождя — за окном — и случайно в твой дом залетевшую птицу.

Просто выслушай, вымолчи, выдохни — и набери этой солнечной глади — да в каждую альвеолу. Мне неважно, что рвётся снаружи. Мне важно внутри: оттого здесь блестят потолки, начиная от пола.

Начиная от ада, становится небо белей. Начиная от смерти, всё ближе к тебе воскресенье. Возвращайся из праха, зови меня на юбилей — или там на нечётный какой день рожденья.

*** Я имею право хранить молчание — Но уже не имею сил. Если эта встреча была случайною, Как быть с Тем, Кто нас пригласил?

Я имею право на пол-имущества, Но уже не имею на всё. Всё равно что купить себе полвсемогущества — Мол, пускай полменя спасёт.

Я имею право слюну выбрызгивать — Не имею мишени лишь. Я прощаю всех, кто палил огрызками: Говорят, чем богат — палишь.

Жадный жук пожрал мои розы чайные, Плесень вверх пошла по стене. Я имею право хранить отчаянье… Но могу и НЕ.

*** «Если бы я была каменная скала — грела бы на груди туч золотых дожди.

Если бы я — стена, валом укреплена, в свете моих бойниц наши враги бы — ниц. Если бы я — река, горная, в облаках, мой первозданный рёв смыл бы с планеты кровь». —

Так на стальной косе пела полынь в росе.

Эта полынь в ночи в сердце моём горчит.

*** Жить — и не ждать беды: красный не ждать на беже. Знать, что рассвет забрезжит. Знать, что умрёшь седым,

сгорбленным — но своё досыта, всласть прожившим. Знать, что Всевышний пищу каждому дню даёт.

Знать, что услышишь смех детский — с утра пораньше. Знать, что не плачет старший, не потому что — снег,

а потому что — сон, сладкий и безмятежный. Знать, что домА всё те же там, где тысячу дён

ты не бывал, поди. Знать, что здорова мама. Знать, что любое пламя перегорит в груди,

если глубокий вдох сделать в бору под вечер. Знать, что тебя при встрече не покарает Бог.

*** Похоронив себя без музык, без звонких труб зарывши труп в кювете под случайным грузом, нахватанным то там, то тут («А что за груз?» — «Терпенье, труд… Любую юность перетрут»);

похоронив себя под снегом всех этих дел (к утру — вода…), на поиски любви и снеди потратив лучшие года (найдя Её — но вот беда: она и то не та, не та!);

похоронив себя без боли (боль — свойство как никак живых) — вконец измучившись собою, но всё-таки — похоронив, предав земле (читай — сокрыв от мира свой немирный срыв);

похоронив себя святого, теперь неся собой лишь вонь, ты просыпаешься от слова:

«Ну что, мой Лазарь. Выйди вон».

*** Я твой друг, с которым — больно. Я умею плакать вместе. Если ты мой адрес вспомнил– Значит, торкнуло. Известно.

Я снимаю боль рукою, Пью с ресниц остатки грусти… Ты пришёл ко мне с бедою… А зайдёшь ли, как отпустит?

*** Скажите плохо обо мне. Я вам, конечно, не поверю. Я скорчу мину, как в пенсне, И, может статься, хлопну дверью.

Все ваши колкие слова (Чтобы как следует прожить их) Я прокручу не раз, не два… И разболится голова. Но всё же я прошу, скажите!

Скажите всё, что наскребло, Что наполняет горьким охом. И сколько б вод ни утекло, Вернитесь в них. Скажите плохо.

Я вас пойму. Не сразу, нет — Но точно как-нибудь к обеду. Скажите плохо обо мне. Скажите мне, а не соседу.

*** Шёл третий год зимы. А значит, Жизнь спала тихонько — при корнях деревьев, в застывших водоёмах, заложив последний грош — за то, чтоб поскорее весна разбила, растопила нас, всю эту зиму с миром воевавших… Но, посинев на всё лицо, страна мороз терпела (умножая даже).

Сто семьдесят второго февраля вонзился в воздух звонкий детский голос: «Вы поглядите, голая земля! И только наш король ещё не голый-с»…

Об этом некто негде написал, и в честь него назвали некий город… Но, видимо, разверзлись небеса — иначе не понять, куда так скоро исчез мальчишка, так нелепо вслух сказавший всё, что в воздухе морозном витало — как в старинном замке дух проклятий, нафталина и артроза…

А был ли мальчик? …………………………….. Нет, была зима. Была война, а где война — там холод. И мы замёрзли и сошли с ума, Не понимая, что же в том плохого…

*** За эти лица, За эти унылые лица, Такие унылые, будто лишь лень не даёт застрелиться,

За эти лица, такие кислые — глянь-ка, Такие кислые, будто любое доброе дело — лямка,

За эти лица — за носом есть голова ли? — За эти лица, будто в плюс сорок асфальт целовали,

За эти лица — ни признаков жизни, ни пола — За эти лица, как Васино после футбола, Где наши — ни гола,

За эти лица «а-ля отшельник», только живём в толчее, За эти лица — будто у нас зарплаты врачей и Дома по лавкам очереди сбербанка,

За эти лица, вытесанные рубанком, За эти лица мучеников — креста не видавших, За эти лица — или не лица даже.

За эти скрины небытия во плоти, Тот, Кто красивыми вылепил нас, прости.

*** Разреши мне снова мечтать с тобой — даже если наутро бой. Даже если сам Гавриил с трубой репетирует нам отбой.

Разреши мне снова с тобой мечтать — даже если грядёт, как тать, этой ночью Тот, Кто сотрёт с листа всё, чем мы собирались стать.

Мне мечтать с тобой снова разреши на последние на гроши. И пока хватает прощать души — так и быть, греши.

*** Детство — когда по лужам шлёпаешь босиком, Зная, что в худшем случае будут кормить малиною, Мёдом, шиповником, тёплым (с пенками) молоком… Бог с ним, что мама в ужасе. Бог с ним, что пальцы синие…

Юность — когда ненастье — топливо для души. Дождь — это фон для лирики, повод для вдохновения. Клавиатура, ручка ли — обе здесь хороши, И сочиняешь что-нибудь вроде «Бог, Ты, наверное…»

Дальше — когда уж лучше я закажу такси. Двор затопило лужами. Судя по волнам — ветрено. Можно остаться без голоса — Господи, упаси. Каждый свой шаг отныне делаю вместе с гисметео.

Старость — когда по лужам шлёпают босиком Чьи-то чужие дети, так как свои — в разъездах. Ты их когда-то потчевал мёдом и молоком… Дождь — это фон для лирики, только тебе известной.