Нет слепой веры, есть слепое неверие. Беседа со школьниками. Иеромонах Сергий (Рыбко)

Зна­е­те, ребя­та, я ощу­щаю себя ско­рее чело­ве­ком ваше­го воз­рас­та. В юно­сти я был боль­шим бун­та­рем. У вас есть пре­иму­ще­ство перед нашим поко­ле­ни­ем: вы вырос­ли в эпо­ху, когда мож­но сво­бод­но выра­жать свои мыс­ли, сво­бод­но полу­чать инфор­ма­цию, общать­ся с любы­ми людь­ми, любых взгля­дов, направ­ле­ний. А во вре­ме­на нашей моло­до­сти был желез­ный зана­вес, и желез­ный – мяг­ко ска­за­но, он был бетон­ный, не про­би­ва­е­мый ничем; и не толь­ко на гра­ни­це с запа­дом, но и имен­но здесь, внут­ри стра­ны. Раз­го­ва­ри­вая даже с дру­зья­ми, нель­зя было быть уве­рен­ным, что кто-нибудь не «насту­чит», не доне­сет на тебя, хотя это были не трид­ца­тые – соро­ко­вые годы, а семи­де­ся­тые – нача­ло вось­ми­де­ся­тых. Но люди все рав­но актив­но иска­ли смысл жиз­ни и во мно­гих рож­да­лось непри­я­тие совет­ской действительности.

Лет в 14–15 я начал пони­мать, что в нашей жиз­ни что-то не так, что все раз­го­во­ры о свет­лом буду­щем – это ложь. Мои роди­те­ли были ком­му­ни­ста­ми, но тол­ком ниче­го не мог­ли мне объ­яс­нить: ни о сво­ем дре­му­чем ком­му­низ­ме, ни о чем-то еще. И я начал пони­мать, что меня обма­ны­ва­ют, что в том мире, в том обще­стве, где я живу, нет прав­ды. Но где же тогда исти­на? Веру­ю­щих людей я тогда не знал и не думал, что отве­ты на вопро­сы о смыс­ле жиз­ни я най­ду в рели­гии. Я даже пред­ста­вить себе это­го не мог, ведь нам тогда моро­чи­ли голо­ву, что «Бог» – это дедуш­ка с боро­дой, кото­рый на облач­ке сидит, что попы-миро­еды обма­ны­ва­ют народ и так далее. Мы все­му это­му вери­ли, пото­му что аль­тер­на­ти­вы-то не было, ниче­го дру­го­го мы не слышали.

Но когда у меня воз­ник вопрос о смыс­ле жиз­ни, очень важ­ный для меня, я понял, что если не полу­чу на него отве­та, жизнь будет бес­смыс­лен­ной, а зна­чит, непол­но­цен­ной, зна­чит, в ней чего-то – может быть, очень важ­но­го, – будет не хва­тать. И для того, что­бы полу­чить ответ, я был готов на что угод­но. Быва­ло, в элек­трич­ке мне понра­вит­ся лицо чело­ве­ка, я под­хо­жу к нему и гово­рю: «Мож­но задать Вам вопрос: для чего Вы живе­те?» Уж не знаю, как это выгля­де­ло – навер­ное, стран­но-но настоль­ко это было важ­ным для меня.

Эти поис­ки при­ве­ли меня к доста­точ­но близ­ко­му зна­ком­ству с дви­же­ни­ем хип­пи. Не знаю, что оно пред­став­ля­ет сей­час, но хип­пи кон­ца 70‑х – это были доста­точ­но сим­па­тич­ные ребя­та. Обыч­но их обви­ня­ют в нар­ко­ма­нии и т.п., но в дей­стви­тель­но­сти в сре­де хип­пи того вре­ме­ни нар­ко­ти­ки были рас­про­стра­нен­ны гораз­до мень­ше, чем сей­час сре­ди моло­де­жи вооб­ще, когда их мож­но достать почти в любой шко­ле. Хип­пи при­влек­ли меня, преж­де все­го, тем, что все они были очень ищу­щи­ми людь­ми, при­чем каж­дый был яркой инди­ви­ду­аль­но­стью; боль­шей частью это были очень умные люди, но боль­ше все­го меня пора­зи­ло то, что все они были веру­ю­щи­ми. Каж­дый – по-сво­е­му: были йоги, хри­сти­ане самых раз­ных направ­ле­ний. Пра­во­слав­ных мне встре­ти­лось чело­ве­ка два, и они в конеч­ном ито­ге очень силь­но на меня повлияли.

Рас­ска­жу о моей пер­вой встре­че с хип­пи, кото­рая была очень инте­рес­ной. У меня тогда были такие идеи, что надо делать миро­вую рево­лю­цию и уста­нав­ли­вать анар­хист­ское госу­дар­ство, и я даже соста­вил свой мани­фест. Я стал искать еди­но­мыш­лен­ни­ков, и мне устро­и­ли встре­чу с хип­пи, посколь­ку сре­ди них были и анар­хи­сты. Когда мы встре­ти­лись, я так сра­зу все это и выло­жил. А ребя­та мне говорят:

– Слу­шай, а зачем нам рево­лю­цию делать?

– Как,– гово­рю я,– что­бы сво­бо­да была у чело­ве­ка, а то жить не дают.

– Пони­ма­ешь, есть дру­гая сво­бо­да. Если ты даже сде­ла­ешь рево­лю­цию, сме­нишь обще­ствен­ный строй, все рав­но сво­бо­ды не будет.

– Как это не будет сво­бо­ды, если над душой никто не будет стоять?

– Кто-нибудь все рав­но когда-нибудь над душой будет сто­ять. Пони­ма­ешь, жизнь так устро­е­на. Пока чело­век сам от себя не осво­бо­дит­ся, он будет все рав­но несвободен.

– Да,– гово­рю,– очень интересно.

А потом в про­цес­се обще­ния выяс­ня­ет­ся, что ребя­та – веру­ю­щие. Я спрашиваю:

– Ребя­та, вы что, в Бога верите?

– Вы, навер­ное, трёхнутые?

– Ну, трёх­ну­тые-не трёх­ну­тые, а как ты дума­ешь, Бог – Кто такой? Дедуш­ка с боро­дой, кото­рый на облач­ке сидит?

Я вспом­нил все, что знал о Боге, и при­шлось при­знать­ся, что я дей­стви­тель­но так и думал. Они друж­но посме­я­лись надо мной; меня это как-то заде­ло, и я сказал:

– Так рас­ска­жи­те, в како­го Бога вы верите.

А когда они мне ста­ли рас­ска­зы­вать, я про­сто открыл рот, пото­му что я таких вещей даже не пред­став­лял, даже не заду­мы­вал­ся об их суще­ство­ва­нии. И мне все­гда было очень инте­рес­но встре­чать­ся и общать­ся с эти­ми ребя­та­ми. Я учил­ся в инсти­ту­те, до это­го была совет­ская шко­ла. С кем мы обща­лись? Кол­лек­тив шко­лы, а когда при­хо­дишь домой – во дво­ре боль­шей частью была хули­ган­ская сре­да, и мне было там совер­шен­но неин­те­рес­но. Тамош­ние раз­вле­че­ния – выпить, набить кому-нибудь мор­ду – меня совсем не при­вле­ка­ли, ника­ко­го удо­воль­ствия я в этом не видел. А эти длин­но­во­ло­сые ребя­та-хип­пи гово­ри­ли о каких-то глу­бо­ких вещах, и на свой глав­ный вопрос – в чем смысл жиз­ни, – я посте­пен­но полу­чал ответ: от обще­ния с каж­дым чело­ве­ком, по капель­ке. Сна­ча­ла я сто­ял на пози­ци­ях ате­из­ма, посколь­ку так был вос­пи­тан; мы мно­го спо­ри­ли, и это были бла­го­сло­вен­ные спо­ры. Всю ночь мы мог­ли про­си­деть за чаш­кой чая, выку­рить по две пач­ки сига­рет, пока нахо­ди­лась какая-то важ­ная исти­на. Тогда мне было лет 17–18.

Когда потом они мне дали про­чи­тать Еван­ге­лие, это тоже очень силь­но меня потряс­ло. Пер­вое мое Еван­ге­лие у меня ото­бра­ла мили­ция: я читал его в мет­ро. Мили­ци­о­нер его отнял, меня при­ве­ли в мили­цию, изби­ли, что­бы я боль­ше не читал таких вещей, но это еще боль­ше убе­ди­ло меня в том, что я на пра­виль­ном пути. И я опять сумел достать Еван­ге­лие. Это сей­час в любом хра­ме мож­но его купить, а тогда это было совсем не просто.

Так я впер­вые про­чи­тал Еван­ге­лие при­мер­но в вашем воз­расте. Читал не отры­ва­ясь и был совер­шен­но оша­ра­шен. Сидел и думал: надо же, как же это все уди­ви­тель­но… Осо­бен­но меня пора­зи­ла лич­ность Хри­ста, Его любовь к людям. До это­го мне никто нико­гда не гово­рил ни о чем подоб­ном; вокруг при­зы­ва­ли стро­ить свет­лое буду­щее, гово­ри­ли о борь­бе клас­сов и т.д., и т.п. А тут Некто гово­рит, что смысл жиз­ни – в том, что­бы любить ближ­не­го, а ближ­ний – это любой чело­век. И любить надо не сло­вом и язы­ком, но дела­ми и исти­ной, то есть, надо помо­гать всем, кому можешь, и даже не можешь, и в этом нахо­дить смысл жиз­ни. Меня совер­шен­но потряс­ла сама эта идея. Но и те пути, кото­ры­ми Хри­стос пред­ла­га­ет это­го достиг­нуть, то есть, Еван­гель­ские запо­ве­ди – они все отно­сят­ся к людям, направ­ле­ны к людям, учат жить с людь­ми. Это было поразительно.

До это­го я начи­тал­ся у Чер­ны­шев­ско­го о «тео­рии разум­но­го эго­из­ма», и, хотя так и не понял, что Чер­ны­шев­ский все-таки хотел ска­зать, но мне понра­ви­лось само сло­во­со­че­та­ние: «разум­ный эго­изм». Одна­ко, на самом деле эго­изм не может быть разум­ным, ско­рее, его мож­но назвать безум­ным. Я счи­тал, что быть эго­и­стом хоро­шо: живи себе в удо­воль­ствие, и в этом выс­ший смысл свободы.

А после про­чте­ния Еван­ге­лия моя тео­рия пол­но­стью рас­сы­па­лась. Я поду­мал: хоро­шо, ну будешь ты эго­и­стом, а даль­ше что? Кон­чит­ся тем, что ты оста­нешь­ся совер­шен­но оди­но­ким чело­ве­ком, пото­му что эго­и­стов не толь­ко никто не любит – а это вполне спра­вед­ли­во – эго­ист и сам себя не любит в конеч­ном ито­ге и не ува­жа­ет, пото­му что – что тут любить? А когда чело­век забо­тит­ся о людях, при­чем бес­ко­рыст­но, ниче­го от них не ожи­дая,– это уди­ви­тель­но, толь­ко таких людей немно­го. И когда их встре­ча­ешь, они сна­ча­ла удив­ля­ют, кажут­ся чуда­ка­ми, а потом начи­на­ешь их очень ува­жать и заду­мы­вать­ся, можешь ли сам так поступать.

Про­чи­тав Еван­ге­лие, я остал­ся с такой мыс­лью: не знаю, есть ли Бог, но жить надо так, как учил Хри­стос, во всем и все­гда. Потом ста­рал­ся так жить, а впо­след­ствии посте­пен­но ста­ло при­хо­дить пони­ма­ние. Я решил попро­бо­вать испол­нять Еван­гель­ские запо­ве­ди, и дей­стви­тель­но уви­дел, что это мне мно­гое дает, что любой труд ради Бога Он щед­ро воз­на­граж­да­ет. Испол­не­ние запо­ве­дей откры­ло мне Бога.

Посте­пен­но я стал при­хо­дить к убеж­де­нию, что мате­ри­а­лизм не отве­ча­ет на вопро­сы жиз­ни, что это несо­сто­я­тель­ная фило­со­фия, в кото­рой мно­же­ство вся­ких «но», про­бе­лов, несты­ко­вок, где все наду­ман­но и натя­ну­то. Ате­и­сты часто гово­рят: «сле­пая вера» – но это вра­нье, выдум­ки неве­ру­ю­щих. Не быва­ет ника­кой «сле­пой веры». Что­бы пове­рить, чело­век дол­жен в чем-то убе­дить­ся, что-то узнать. Даже у людей, вос­пи­тан­ных в хри­сти­ан­ских семьях, рано или позд­но дол­жен насту­пить момент соб­ствен­но­го осо­зна­ния все­го того, что им гово­ри­лось с дет­ства о вере, того, что они виде­ли и пере­жи­ва­ли. И тогда либо при­ви­тые им взгля­ды отвер­га­ют­ся и чело­век ста­но­вит­ся ате­и­стом – что слу­ча­лось неред­ко, ведь мно­гие боль­ше­ви­ки были выход­ца­ми из веру­ю­щих семей, ино­гда из семей свя­щен­ни­ков, – либо то, что чело­век с дет­ства видел и слы­шал в семье, ста­но­вит­ся для него сутью, жиз­нен­но важным.

Я свя­щен­ник уже один­на­дцать лет, мне мно­го при­хо­дит­ся общать­ся с раз­ны­ми людь­ми. Когда я смот­рю на тех, кого я кре­стил, вид­но ста­нов­ле­ние чело­ве­ка, пере­ме­ны в нем. Кто-то отхо­дит от Церк­ви – ну, что ж, воль­но­му воля,– кто-то, напро­тив, укреп­ля­ет­ся в вере и ста­но­вит­ся истин­ным хри­сти­а­ни­ном. Суще­ству­ет такое мне­ние, что чело­век при­хо­дит в Цер­ковь, если он пере­жил какие-то скор­би, несча­стья. У меня тако­го не было. Я про­сто твер­до знал, что не смо­гу жить, если не узнаю, зачем живу.

Как я уже ска­зал, сре­ди хип­пи мне встре­ти­лись два глу­бо­ко веру­ю­щих пра­во­слав­ных чело­ве­ка. Один из них потом кон­чил семи­на­рию, но не стал свя­щен­ни­ком, ушел в какой-то рок-клуб, а сей­час я поте­рял его из виду.

А дру­гой был нар­ко­ма­ном, при­чем с четыр­на­дца­ти лет. Когда я с ним позна­ко­мил­ся, ему было 24 года, и он был совер­шен­но боль­ным чело­ве­ком. Пер­вым, что он мне ска­зал, было: «Смот­ри, нико­гда не начи­най это­го, нико­гда. Видишь меня? Я – раз­ва­ли­на, я боль­ной чело­век. Если ты сей­час себе чего-нибудь себе вко­лешь, тебе ста­нет весе­ло, хоро­шо; а я все­го лишь при­ду в нор­маль­ное состо­я­ние, в кото­ром ты сей­час без нар­ко­ти­ков. Ни о каком удо­воль­ствии уже речь не идет; без уко­ла я болен, мне пло­хо». Это были для меня очень силь­ные сло­ва, они и его при­мер, может быть, убе­рег­ли меня на буду­щее от наркотиков.

Этот чело­век был женат, имел ребен­ка. Супру­га немно­го мень­ше его упо­треб­ля­ла нар­ко­ти­ков, она ино­гда была трез­вая; а когда он был трез­вый, уже труд­но было понять. Но при всем этом, когда я при­хо­дил к ним, он неиз­мен­но сидел и читал Еван­ге­лие или рисо­вал какие-нибудь свя­щен­ные изоб­ра­же­ния, рисо­вал Хри­ста. Меня все­гда это пора­жа­ло. Все его раз­го­во­ры были о Боге, о Церк­ви. Он гово­рил, что упо­треб­ля­ет нар­ко­ти­ки пото­му, что не видит ника­ко­го смыс­ла в обы­ден­ной жиз­ни, а стать насто­я­щим хри­сти­а­ни­ном – слаб, не хва­тит сил. Обще­ние с этим чело­ве­ком мне очень помог­ло. Он был очень доб­рый, отзыв­чи­вый, послед­ним кус­ком хле­ба мог поде­лить­ся. Нико­гда не воро­вал, жил на пен­сию, кото­рую полу­чал по инва­лид­но­сти. Супру­га под­ра­ба­ты­ва­ла сто­ро­жем. Кро­ме хле­ба и чая у него нико­гда ниче­го не было, но он все­гда делил­ся послед­ним кус­ком хле­ба, и это про­из­во­ди­ло очень силь­ное впе­чат­ле­ние. И в кон­це кон­цов этот парень нашел в себе силы бро­сить нар­ко­ти­ки, уехал в мона­стырь, при­нял постриг, и был руко­по­ло­жен во иеро­мо­на­хи. Потом он умер от болез­ни серд­ца, посколь­ку такая юность, конеч­но, не про­шла без сле­да. Но послед­ние годы жиз­ни он про­вел в мона­сты­ре, был свя­щен­ни­ком, мона­хом, очень достой­ным. Его уход в мона­стырь повли­ял на мно­гих его дру­зей, мно­гие даже взя­лись за ум после этого.

В те годы нас спла­чи­ва­ло то, что мы были гони­мы. Цер­ковь была гони­ма: ее так пре­сле­до­ва­ли, что, даже не знаю, какой сей­час про­ве­сти ана­лог и с чем это срав­нить, что­бы вы поня­ли. Лич­но меня это еще боль­ше при­вле­ка­ло к Церк­ви. Я был бун­та­рем про­тив совет­ской систе­мы. Конеч­но, если бы я родил­ся сей­час, я начал бы бун­то­вать про­тив чего-нибудь дру­го­го, но то бун­тар­ство было вполне оправ­да­но, оно помог­ло мне мыс­лить сво­бод­но и в конеч­ном ито­ге прий­ти к Богу.

Потом я стал ходить в храм, и мне стал посте­пен­но откры­вать­ся новый пласт жиз­ни. Мне посте­пен­но откры­лась дру­гая сре­да, цер­ков­ная, откры­лась Цер­ковь Хри­сто­ва. Одно дело – люди во что-то веру­ю­щие, но еще ищу­щие, иду­щие к Богу, порой свое­об­раз­ны­ми, про­ти­во­ре­чи­вы­ми путя­ми. А дру­гое дело – Цер­ковь, люди сде­лав­шие выбор, при­шед­шие к Богу, нашед­шие Исти­ну; для них уже оста­ет­ся внут­рен­няя аске­за, внут­рен­ний путь очи­ще­ния. Это уже дру­гая сту­пень­ка, дру­гой класс. Здесь начи­на­ет­ся совсем дру­гая жизнь, по дру­гим зако­нам, и сей­час я не буду о ней говорить.

Но, опять-таки, цер­ков­ная сре­да тоже очень раз­но­об­раз­на. Посколь­ку я при­шел через «хип­пов­ские» пути, я позна­ко­мил­ся с людь­ми, кото­рые тоже вышли из это­го дви­же­ния; их пси­хо­ло­гия была мне бли­же, и у нас есте­ствен­ным путем сло­жи­лось обще­ние. Они помог­ли мне устро­ить­ся рабо­тать в храм. Посколь­ку до это­го я играл в рок-груп­пе на удар­ных, меня устро­и­ли зво­на­рем. Я быст­ро понял, что прин­ци­пы здесь во мно­гом те же, и очень быст­ро научил­ся зво­нить, потом поне­множ­ку научил­ся читать по-сла­вян­ски, изу­чил устав, то есть, поря­док цер­ков­ной служ­бы, и со вре­ме­нем стал помо­гать в алта­ре. Так, при­мер­но с девят­на­дца­ти­лет­не­го воз­рас­та, где-то с 1979 года, начал­ся мой путь слу­же­ния Церк­ви. Десять лет я был зво­на­рем и пса­лом­щи­ком в хра­ме, а потом поехал в монастырь.

Так я при­шел к Богу в юно­сти, и моло­дежь все­гда была мне очень близ­ка. Хотя, конеч­но, нынеш­нее поко­ле­ние – совсем дру­гие люди, у вас дру­гие про­бле­мы, и, навер­ное, я не во всем могу вас понять; я уже «ста­рый». Кон­флик­ты поко­ле­ний – это вполне реаль­ная про­бле­ма, при­чем порой они дохо­дят до кро­во­про­ли­тия. Напри­мер, собы­тия 1968 года во Фран­ции, когда вос­ста­ла моло­дежь, сту­ден­ты. Посто­ян­но про­те­сто­ва­ла про­тив вой­ны во Вьет­на­ме аме­ри­кан­ская моло­дежь. У нас в Рос­сии, ока­зы­ва­ет­ся, тоже про­те­сто­ва­ли. Тот мой друг, кото­рый потом стал иеро­мо­на­хом, тоже участ­во­вал в подоб­ной демон­стра­ции в 1974 году, на пло­ща­ди Пуш­ки­на. Он рас­ска­зы­вал, что чело­век сто собра­лись там с лозун­га­ми: «Долой вой­ну», и тому подоб­ное. На демон­стран­тов спу­сти­ли собак, мно­гих задер­жа­ли и потом поса­ди­ли в дур­дом. Мой друг рас­ска­зы­вал мне об этом в 1980 году, и по его сло­вам, мно­гие все еще сиде­ли в психбольнице.

Когда речь идет о кон­флик­тах поко­ле­ний, я все­гда боль­ше на сто­роне моло­дых людей, пото­му что на соб­ствен­ном опы­те часто видел страш­ную неспра­вед­ли­вость со сто­ро­ны стар­ше­го поко­ле­ния, пол­ное непо­ни­ма­ние по отно­ше­нию к поко­ле­нию моло­до­му, навя­зы­ва­ние сво­их взгля­дов, сте­рео­ти­пов мыш­ле­ния. У меня нет детей – я с 1990 года в мона­ше­ском постри­ге, и до это­го моя жизнь мало чем отли­ча­лась от мона­ше­ской – и мне неве­до­мы муки роди­те­лей в вос­пи­та­нии детей. Но мне как свя­щен­ни­ку часто при­хо­дит­ся наблю­дать эти кон­флик­ты: ко мне при­хо­дят и стар­шие, и млад­шие, жалу­ют­ся друг на дру­га, а мне нуж­но их мирить.

Боль­шей частью я встаю на сто­ро­ну млад­ших и дока­зы­ваю роди­те­лям, что они не все­гда пра­вы, что ребен­ку надо дать боль­шую сво­бо­ду, пото­му что любой чело­век есть лич­ность, и даже еще малень­кой лич­но­сти надо дать сво­бо­ду. Конеч­но, ее надо направ­лять, но делать это нуж­но муд­ро и осто­рож­но. Если пере­сту­пить сво­бо­ду чело­ве­ка, крик­нуть, нака­зать, – это не решит про­бле­му. Нуж­но най­ти в чело­ве­ке свет­лое, най­ти поло­жи­тель­ные каче­ства, кото­рые мож­но раз­вить, а глав­ное – роди­те­ли сами долж­ны понять, для чего они живут и чего они хотят, ина­че, как же они будут вос­пи­ты­вать детей?

Вам по пят­на­дцать-шест­на­дцать лет. Это как раз тот воз­раст, когда чело­век реша­ет вопрос: для чего я живу? Как вы дума­е­те, в чем пер­вое отли­чие чело­ве­ка от животных?

– Чело­век име­ет разум.

– Пра­виль­но. А чисто внеш­нее отли­чие – какое? Чело­век ходит на ногах и смот­рит впе­ред и в небо, а все живот­ные ходят на четы­рех лапах и смот­рят вниз, даже обе­зья­на, кото­рая наи­бо­лее похо­жа на чело­ве­ка, смот­рит вниз.

Если бы мы с вами были про­сто живот­ны­ми, мы бы не раз­го­ва­ри­ва­ли о высо­ких вещах; мы бы вооб­ще не раз­го­ва­ри­ва­ли, а обща­лись бы с помо­щью нечле­но­раз­дель­ных зву­ков, как обе­зья­ны, или как поро­ся­та. Мы бы с вами не реша­ли вопро­сов о доб­ре и зле. У живот­ных нет поня­тий о доб­ре и зле, нет поня­тия гре­ха, пото­му что у них нет разу­ма, как у чело­ве­ка, а есть рефлек­сы. Есть очень умные живот­ные: соба­ки, кош­ки – но, тем не менее, чело­век от них всех неиз­ме­ри­мо отсто­ит, в нем есть нечто такое, чего нет в животных.

Может быть, кто-то из вас читал биб­лей­ское повест­во­ва­ние о сотво­ре­нии мира, о том, как Бог из пер­сти, из зем­ли создал чело­ве­ка, живо­го, оду­шев­лен­но­го, а потом вду­нул в него дух – как бы искру Божию. Нигде не гово­рит­ся, что, создав живот­ных, Бог что-то в них вду­нул: душа живот­но­го как бы мате­ри­аль­ная, а душа чело­ве­ка – духов­ная. У живот­ных есть душа и тело, у чело­ве­ка есть тело, душа и дух: телес­но-душев­ная при­ро­да и при­ро­да духов­ная. Вот эта духов­ная при­ро­да не может жить без Бога.

В чем смысл жиз­ни живот­но­го? Родить­ся, бегать, есть, родить себе подоб­ных и уме­реть. Неуже­ли и смысл жиз­ни чело­ве­ка в этом же? Мне кажет­ся, это очень скуч­но. Чело­век – более высо­кое и более глу­бо­кое суще­ство, ищу­щее, духов­ное, в нем есть дух, поэто­му у него долж­на быть какая-то вели­кая цель. Вот, ска­жем, куль­ту­ра и искус­ство порой изоб­ра­жа­ют очень глу­бо­кие чело­ве­че­ские души.

Дух – это отра­же­ние Боже­ствен­но­го, веч­но­го, чего-то тако­го, что над миром. Духов­ное нача­ло – это то, что Бог вло­жил в чело­ве­ка. Поэто­му живот­ные не дума­ют о смыс­ле жиз­ни, а чело­век думает.

Чело­век при­хо­дит в этот мир для того, что­бы про­жить жизнь во всей пол­но­те. Если все в этом мире созда­но Богом и даро­ва­но Богом чело­ве­ку, то и нуж­но про­жить жизнь во всей пол­но­те. Мно­гие гово­рят, что надо взять от жиз­ни все. По бук­ве это пра­виль­но, но люди, кото­рые так гово­рят, на самом деле берут от жиз­ни очень мало. Они пьют, гуля­ют, раз­вле­ка­ют­ся, но духов­ные вещи, глу­бин­ные пере­жи­ва­ния им незна­ко­мы. Чело­век, кото­рый дей­стви­тель­но хочет взять от жиз­ни все, дол­жен не толь­ко забо­тить­ся о том, что­бы его тело было сыто, обу­то, оде­то, здо­ро­во, были удо­вле­тво­ре­ны все его потреб­но­сти, но пом­нить и о душе.

Душев­ные потреб­но­сти – это потреб­но­сти в чем-то пре­крас­ном: поэ­зии, обще­ния с дру­ги­ми людь­ми, в путе­ше­стви­ях, жела­нии видеть дру­гие стра­ны, наро­ды. Но есть еще потреб­но­сти духов­ные, они все лежат в обла­сти религиозной.

Есть мир види­мый, и есть мир неви­ди­мый. О том, что есть мир неви­ди­мый, гово­рит даже мате­ма­ти­ка. В осно­ву мира поло­же­ны опре­де­лен­ные мате­ма­ти­че­ские зако­но­мер­но­сти. Так что мож­но рас­счи­тать какие-то вещи, кото­рые мы не видим и не зна­ем. Аст­ро­но­мы рас­счи­ты­ва­ют орби­ты пла­нет, откры­ва­ют пла­не­ты, и, даже не видя их, вычис­ля­ют, что в опре­де­лен­ном месте долж­на быть пла­не­та. Потом в это место посы­ла­ют кос­ми­че­ские аппа­ра­ты. Види­мой реаль­но­сти пред­ше­ству­ет неви­ди­мая реаль­ность. Сна­ча­ла мно­го про­счи­ты­ва­ют и высчи­ты­ва­ют умозрительно.

Итак, есть мир, лежа­щих совсем в дру­гих обла­стях, живу­щий по совер­шен­но дру­гим зако­нам. Тео­рия отно­си­тель­но­сти Эйн­штей­на учит, что если тело по сво­ей ско­ро­сти при­бли­жа­ет­ся к ско­ро­сти све­та, то оно попа­да­ет в совер­шен­но дру­гое изме­ре­ние, где жизнь про­те­ка­ет совер­шен­но по дру­гим зако­нам. Эйн­штейн дока­зал мно­же­ствен­ность миров, поэто­му духов­ный мир пол­но­стью дока­зан нау­кой. Рели­гия учит, что есть мно­го миров, – их даже не два, а много.

Смысл жиз­ни чело­ве­ка на зем­ле – в том, что­бы понять, что мы не живот­ные и что потреб­но­сти чело­ве­ка гораз­до более глу­бо­кие, чем про­сто забо­та о под­дер­жа­нии суще­ство­ва­ния; мно­гое из того, что зало­же­но в чело­ве­ка, совер­шен­но не объ­яс­ни­мо, и вооб­ще есть Суще­ство наи­выс­шее, Кото­рое, с одной сто­ро­ны, похо­же на нас, то есть на людей. Ибо чело­век создан по обра­зу и подо­бию Божию. Это не озна­ча­ет, что у Бога есть руч­ки, нож­ки, гла­за и т. д., это тело чело­ве­ка и это не состав­ля­ет чело­ве­ка, это не самое глав­ное в чело­ве­ке. Душа, внут­рен­ний настрой – гораз­до боль­ше, они могут ска­зать о том, что это за человек.

Возь­мем, к при­ме­ру, Алек­сандра Сер­ге­е­ви­ча Пуш­ки­на, вели­ко­го рус­ско­го писа­те­ля. Мы зна­ем, как он выгля­дел, но мы ценим его не за это. Его пере­жи­ва­ния, кото­рые он сумел изло­жить в сво­их сти­хах, его душев­ный настрой – вот то, что мы любим и ценим в Пушкине.

Кста­ти, мно­гие из его тво­ре­ний были посвя­ще­ны Богу, рели­гии, мож­но ска­зать, сде­ла­ны его верой. Ран­ний Пуш­кин – это, в общем, без­бож­ный чело­век, а более взрос­лый – это чело­век, глу­бо­ко веру­ю­щий, как и все рус­ские писатели.

Вооб­ще, все люди, кото­рые оста­ви­ли след в исто­рии, все­гда были рели­ги­оз­ны, пото­му что рели­гия науча­ет, в пер­вой же запо­ве­ди, – воз­лю­би ближ­не­го сво­е­го, как само­го себя. И вели­кие люди, ода­рен­ные талан­та­ми от Бога, рас­смат­ри­ва­ют всю свою жизнь как слу­же­ние ближ­ним, как долг. Пуш­кин, напри­мер, счи­тал, что его долг – писать сти­хи. Алек­сандр Васи­лье­вич Суво­ров, кото­ро­го хотят при­чис­лить к лику свя­тых, счи­тал, что его долг – защи­щать оте­че­ство. Фео­дор Уша­ков, извест­ный рус­ский адми­рал, не про­иг­рав­ший ни одной бит­вы, кото­рый уже при­чис­лен к лику свя­тых Пра­во­слав­ной Церк­ви, тоже рас­смат­ри­вал свой долг как долг слу­же­ния оте­че­ству. То же мож­но ска­зать о луч­ших рус­ских людях: инже­не­рах, писа­те­лях, уче­ных, вра­чах. Они не день­ги зара­ба­ты­ва­ют, нет, у них совсем иной взгляд, и при таком взгля­де на обще­ство, при таком отно­ше­нии к делу, свой труд при­об­ре­та­ет совсем дру­гую окрас­ку. Если бы Пуш­кин писал толь­ко ради денег, он бы зара­бо­тал их – и все, но он писал не для это­го, у него была в этом потребность.

Тай­на веры не может быть поня­та сра­зу. Люди, каки­ми бы умны­ми они ни были, суще­ства огра­ни­чен­ные: огра­ни­че­ны их воз­мож­но­сти и даже умствен­ные спо­соб­но­сти. А Бог Без­гра­ни­чен. И для того, что­бы конеч­ное позна­ло Бес­ко­неч­ное, нуж­но бес­ко­неч­ное вре­мя. Соб­ствен­но, мы и созда­ны для веч­но­сти. Чело­век име­ет нача­ло, но не име­ет кон­ца. Душа его бес­смерт­на. На зем­ле, в зем­ной жиз­ни, есть выбор: чело­век выби­ра­ет либо живот­ную жизнь, и она при­об­ре­та­ет смерт­ные чер­ты, и чело­век смерт­ный уми­ра­ет, либо он откры­ва­ет какие-то выс­шие миры, стро­ит жизнь свою по зако­нам выс­шим и начи­на­ет вос­хо­дить в веч­ность: вверх, вверх. Для это­го суще­ству­ет Цер­ковь. Гос­подь ска­зал: иго Мое бла­го и бре­мя Мое лег­ко есть, – ниче­го соб­ствен­но слож­но­го нет.

Быть хри­сти­а­ни­ном не тяже­ло, и если и отка­зы­вать­ся от чего-то, то хри­сти­ан­ство тре­бу­ет отка­за от гре­ха. А грех – это раз­ру­ши­тель­ное нача­ло, он нару­ша­ет закон духов­ный, по кото­ро­му устро­ен мир. Грех обе­ща­ет мно­го, но все­гда обма­ны­ва­ет. Если сохра­нять вер­ность зако­ну Божию, то чело­век полу­чит веч­ность еще в этой жиз­ни, а глав­ное – пой­мет то, что веч­ность не есть абстракция.

Любой хри­сти­а­нин может ска­зать, что для него веч­ность – нечто ося­за­е­мое и пере­жи­ва­е­мое. То есть уже здесь, на зем­ле, чело­век при­уча­ет­ся жить с Богом и видит Его кра­со­ту, чув­ству­ет Его любовь и име­ет такие пере­жи­ва­ния, кото­рых не име­ет никто дру­гой из живу­щих на земле.

Таким обра­зом, если крат­ко ска­зать, смысл жиз­ни чело­ве­ка на зем­ле – познать, что есть неви­ди­мый мир, и понять, как туда попасть, и по каким зако­нам нуж­но жить, что­бы неви­ди­мый мир для нас при­от­крыл­ся и стал види­мым, ибо он есть сей­час, на зем­ле. Чело­век так­же дол­жен узнать о Боге. Отку­да он может это узнать? Суще­ству­ет Свя­щен­ное Писа­ние, Боже­ствен­ное Откро­ве­ние, Вет­хий и Новый Заве­ты, в кото­рых рас­ска­зы­ва­ет­ся, Кто есть Бог, для чего создан мир, для чего создан чело­век и т.д., а глав­ное – что Бог есть любовь, кра­со­та и мило­сер­дие. Все луч­шее, что есть в чело­ве­ке, это про­яв­ле­ние Божи­их качеств. Все луч­шее, что есть в этом мире, есть в Боге.

Ино­гда быва­ет так, что чело­век, сам не созна­вая того, ищет смысл, ищет Бога, ничем не удо­вле­тво­ря­ясь. И когда не нахо­дит отве­та на этот вопрос, у него не жизнь, а какой-то сур­ро­гат: чело­век начи­на­ет пить, упо­треб­лять наркотики.

Для чего моло­дой чело­век упо­треб­ля­ет нар­ко­ти­ки? Я думаю, что начи­на­ют обыч­но из балов­ства. Как рань­ше курить начи­на­ли пото­му, что, пока не нач­нут, вро­де как и не взрос­лые. А сей­час дру­гие кри­те­рии: пока чело­век чего-нибудь не вко­лет себе, вро­де как не чело­век. На самом деле, это ложь, и вслед за балов­ством при­хо­дят более серьез­ные вещи. Какие-то тра­ге­дии быва­ют, конеч­но, и в вашем воз­расте, но у вас есть роди­те­ли, и пока они о вас забо­тят­ся, мно­гие тра­ге­дии ложат­ся на них, они реша­ют мно­гие ваши про­бле­мы. Когда чело­ве­ку лет два­дцать, он уже сам забо­тит­ся о себе: кор­мит, учит и так далее, – ответ­ствен­но­сти за свою жизнь ста­но­вит­ся боль­ше, и тогда нере­шен­ные вопро­сы порож­да­ют уже более глу­бо­кие про­бле­мы. Здесь уже нар­ко­ти­ки ста­но­вят­ся некой отду­ши­ной. Чело­век пыта­ет­ся уйти из это­го мира, как бы засы­па­ет, видит сны вме­сто реаль­но­сти, но потом воз­ни­ка­ет страш­ная нар­ко­ти­че­ская зави­си­мость и чело­век ста­но­вит­ся про­сто больным.

Навер­ное, все вы виде­ли нар­ко­ма­нов и пони­ма­е­те, что нар­ко­ман – чело­век опу­стив­ший­ся и, как пра­ви­ло, ради щепот­ки нар­ко­ти­ков спо­соб­ный на все. Я знал таких, кото­рые были нор­маль­ны­ми, хоро­ши­ми людь­ми, и потом они про­сто раз­ла­га­лись, пада­ли. Но я сей­час хочу ска­зать не об этом. Я хочу ска­зать, что нар­ко­ти­ки не реша­ют про­бле­мы, и, пока чело­век не пой­мет, для чего он живет, пока не отве­тит себе пра­виль­но на этот вопрос, у него посто­ян­но будут скор­би, несча­стья, опу­сто­шен­ность. Пото­му что, если Бог есть, то Его ничто заме­нить не может. Пока чело­век к Нему не при­дет, он ничем не удо­вле­тво­рит­ся. А если Бога нет, то жизнь бес­смыс­лен­на, посколь­ку все, что в ней есть, слиш­ком мел­кое. Кто-то может со мной поспо­рить, но, думаю, вряд ли сре­ди вас есть ате­и­сты; по-мое­му, ате­изм сей­час не в моде.

Я вооб­ще не верю, что есть неве­ру­ю­щие люди. Ате­изм – это тоже вера: вера в то, что Бога нет. Но и у ате­и­стов быва­ют такие мину­ты в жиз­ни, когда они при­зна­ют Бога, поэто­му на самом деле ате­и­стов не суще­ству­ет. А про­сто есть люди, кото­рым невы­год­но, что­бы Бог был, пото­му что, если есть Бог, то есть какие-то зако­ны, пра­ви­ла, кото­рые надо соблю­дать, то есть, в чем-то себя огра­ни­чи­вать, не доз­во­лять себе что-то делать. Если есть Бог, то есть поня­тие гре­ха. Еще Федор Михай­ло­вич Досто­ев­ский ска­зал, что если Бога нет, то все поз­во­ле­но. Когда у чело­ве­ка Бога нет в душе, он тво­рит все, что хочет. Если Бога нет, то и чело­ве­ка рядом с тобой – ближ­не­го – тоже нет. Суще­ству­ют толь­ко некие объ­ек­ты для удо­вле­тво­ре­ния сво­их поже­ла­ний. Так по сути дума­ют материалисты.

Что­бы чело­век был чело­ве­ком, долж­но быть поня­тие гре­ха, поня­тие доз­во­лен­но­го и недоз­во­лен­но­го, нрав­ствен­но­го и без­нрав­ствен­но­го. Если Бога нет, то поня­тие нрав­ствен­но­го и без­нрав­ствен­но­го тоже бес­смыс­лен­но: кто уста­но­вил, что это доб­ро, а это зло? А когда чело­век верит, что есть Бог, он начи­на­ет мыс­лить по-дру­го­му: есть Суще­ство, Кото­рое рас­пре­де­ли­ло обя­зан­но­сти меж­ду людь­ми и устро­и­ло мир по Сво­им зако­нам. И если чело­век соблю­да­ет эти зако­ны, то он суще­ству­ет в гар­мо­нии с миром и может полу­чить от этой жиз­ни мак­си­мум. А если чело­век не соблю­да­ет этих зако­нов, то сам под­па­да­ет под их дей­ствие как нару­ши­тель, эти же зако­ны его и наказывают.

Каким обра­зом? Есть, напри­мер, пра­ви­ла дорож­но­го дви­же­ния. Ино­гда мы можем их нару­шить, пере­бе­жать доро­гу на крас­ный свет, но тот, кто будет делать это посто­ян­но, в кон­це кон­цов ока­жет­ся, в луч­шем слу­чае, в инсти­ту­те Скли­фа­сов­ско­го. Суще­ству­ют так­же зако­ны при­ро­ды. Их нару­ше­ние при­во­дит к эко­ло­ги­че­ской ката­стро­фе. Суще­ству­ют зако­ны гиги­е­ны. Если их нару­шать, то мож­но забо­леть. И суще­ству­ют зако­ны духов­но-нрав­ствен­ные, то есть зако­ны бытия, кото­рые зало­же­ны Богом в осно­ва­ние мира. Их так­же нель­зя нарушать.

Если Бог есть, если есть веч­ная жизнь, то есть радо­сти, не зави­ся­щие от мате­ри­аль­ных вещей, таких, как – выпить, заку­сить, «под­ку­рить­ся» и так далее. Все мате­ри­аль­ные вещи доста­точ­но скуч­ны. Долж­но суще­ство­вать то, что выше их, тогда есть смысл жизни.

Неко­то­рые гово­рят, что смысл жиз­ни – в слу­же­нии обще­ству, в семье и т.п. Дей­стви­тель­но, семья есть боль­шая цен­ность – когда есть любя­щий супруг или супру­га, дети, о кото­рых ты забо­тишь­ся, кото­рые тебя тоже любят. Но даже эта цен­ность без Бога недо­ста­точ­на. Ведь мно­гие люди име­ли семьи, и непло­хие, люби­ли друг дру­га, когда созда­ва­ли семью, но потом кто-то начи­нал пить или изме­нять супру­гу. Полу­ча­ет­ся, что и семья не абсо­лют­на; долж­но быть что-то еще более высо­кое и веч­ное. Когда чело­век убе­дит­ся в этом, перед ним вста­ет сле­ду­ю­щий вопрос: как это най­ти, как к это­му прийти?

Рели­гий мно­го, но Бог один. Каж­дая вера пред­став­ля­ет Бога по-сво­е­му, и то, что все рели­гии веру­ют в одно­го Бога – это очень боль­шое заблуж­де­ние. Бог дей­стви­тель­но один, но есть лож­ные пред­став­ле­ния о Боге. Есть лож­ные боги, лож­ные пути к лож­ным богам. Поэто­му есть лож­ные рели­гии. Их не может не быть, пото­му что кро­ме Бога есть дья­вол, анти­под Бога. Бог есть совер­шен­ное Доб­ро, совер­шен­ная Любовь, совер­шен­ная Муд­рость и совер­шен­ная Кра­со­та, а дья­вол есть совер­шен­ное без­об­ра­зие, совер­шен­ная под­лость, совер­шен­ное зло. Есте­ствен­но, он хочет сде­лать все, что­бы у людей отнять Бога, что­бы их обма­нуть, поэто­му Свя­щен­ное Писа­ние назы­ва­ет дья­во­ла лже­цом и отцом лжи ( Ин. 8:44 ).

Итак, как най­ти Истин­но­го Бога и истин­ную рели­гию, что­бы избе­жать лож­ных путей? Ведь когда чело­век верит в ложь, как он может познать Исти­ну? Если чело­век идет по непра­виль­ной доро­ге, он толь­ко заблу­дит­ся. Если есть Исти­на, как к ней прий­ти, как сде­лать, что­бы Бог в нашей жиз­ни стал дей­стви­тель­но реаль­но­стью, а не некой абстрак­ци­ей, что­бы не был Бог Сам по себе, а мы сами по себе, неза­ви­си­мые от него?

Что было бы, если бы не было солн­ца? Вот сего­дня день пас­мур­ный, и на ули­це пре­об­ла­да­ет серый цвет. Выхо­дит сол­ныш­ко, и все пре­об­ра­жа­ет­ся, абсо­лют­но все. Ночью все спит, все чер­ное, тем­ное. Насту­па­ет рас­свет, пока­зы­ва­ет­ся сол­ныш­ко, ожи­ва­ют птич­ки, появ­ля­ют­ся крас­ки. Так­же отли­ча­ет­ся жизнь чело­ве­ка без Бога от жиз­ни с Богом. Я имею пра­во так гово­рить, пото­му что я был без­бож­ни­ком и стал веру­ю­щим чело­ве­ком, и могу срав­нить свою жизнь, когда я ни во что не верил, с той жиз­нью, когда я обрел Бога и при­шел в Цер­ковь. Что изме­ни­лось с тех пор, как я стал ходить в храм – при­чем, раз поло­же­но пра­во­слав­но­му чело­ве­ку ходить каж­дое вос­кре­се­нье, я ходил каж­дое вос­кре­се­ние, – стал соблю­дать посты, читать утрен­ние и вечер­ние молит­вы? Во всем этом я стал нахо­дить какой-то смысл.

Бог откры­ва­ет­ся не сра­зу. Начи­на­ешь что-то пони­мать с помо­щью абстрак­ций, но более все­го Бог откры­ва­ет­ся в людях. Один из свя­тых ска­зал: «Если ты хочешь уви­деть виде­ние или чудо, при­ди, я пока­жу тебе виде­ние. Нет луч­ше­го, пре­крас­ней­ше­го виде­ния, чем пра­вед­ный чело­век», – то есть насто­я­щий хри­сти­а­нин, чело­век, кото­рый живет по прав­де Божи­ей, насто­я­щий раб Божий. Кра­си­вее, выше, чище это­го виде­ния ниче­го нет. Я сви­де­тель­ствую, что когда встре­тишь насто­я­ще­го веру­ю­ще­го, пра­вед­но­го чело­ве­ка – луч­ше это­го ниче­го нет в этой жиз­ни. Но, конеч­но, такие люди встре­ча­ют­ся очень ред­ко. Обще­ние с ними – вели­кое уте­ше­ние. Ничто так не укреп­ля­ет чело­ве­ка в вере, ничто так не откры­ва­ет ему Бога, как встре­ча с праведником.

Когда вы при­хо­ди­те в храм, а какая-нибудь бабуш­ка на вас набра­сы­ва­ет­ся со шваброй за то, что вы наде­ли корот­кое пла­тье, вошли без плат­ка или у вас фут­бол­ка с непри­лич­ны­ми над­пи­ся­ми, не обра­щай­те на нее ника­ко­го вни­ма­ния; это ее лич­ные взгля­ды, и в этом нет веры, нет хри­сти­ан­ства и Христа.

Насто­я­щие хри­сти­ане, к сожа­ле­нию, встре­ча­ют­ся доста­точ­но ред­ко, несмот­ря на то, что хра­мы напол­не­ны людь­ми. Ведь сей­час такие вре­ме­на: люди пошли в храм, люди откры­ва­ют для себя Бога, и они еще негра­мот­ные, то есть как бы «учат­ся» в пер­вом или во вто­ром клас­се. А для того, что­бы познать, что такое Хри­стос и хри­сти­ан­ство, нуж­но, по край­ней мере, встре­тить чело­ве­ка, кото­рый «учит­ся в вузе». Вот он дей­стви­тель­но может вам что-то рас­ска­зать. А «пре­по­да­ва­те­ля вуза» встре­тить еще труд­нее, это еще боль­шая ред­кость. Дале­ко не вся­кий свя­щен­ник даже может рас­ска­зать о сво­ем опы­те богообщения.

Пер­вое, глав­ное дело свя­щен­ни­ка – совер­шать служ­бу, молить­ся, вос­пи­ты­вать сво­их при­хо­жан. Дале­ко не каж­дый свя­щен­ник может най­ти живое сло­во, кото­рое кос­нет­ся сер­дец дру­гих людей, пото­му что, как ска­зал один из свя­тых, сло­во полу­ча­ет свою силу от силы жития. Когда чело­век дей­стви­тель­но тру­дит­ся для Бога, рабо­та­ет над собой, вос­пи­ты­ва­ет себя, борет­ся со сво­и­ми стра­стя­ми, с про­яв­ле­ни­я­ми в себе гре­ха, побеж­да­ет, и в нем поти­хо­неч­ку начер­ты­ва­ет­ся Христос.

В чело­ве­ке есть злая, гре­хов­ная при­ро­да и есть доб­рое нача­ло, образ Божий. Чело­век – есть образ Божий, но этот образ Божий в нем погре­бен, засы­пан мусо­ром. Этот мусор надо с себя счи­стить, что­бы образ Божий начал бли­стать и отра­жать лучи­ки Божье­го све­та. Таков пра­вед­ный чело­век. А пра­вед­ных людей, повто­рю, очень мало, пото­му что быть хри­сти­а­ни­ном – это очень боль­шой труд. Мно­гие люди сим­па­ти­зи­ру­ют хри­сти­ан­ству и хри­сти­а­нам, но когда посмот­рят, что для это­го нуж­но делать, их пер­вый порыв сра­зу уга­са­ет; они дума­ют: «Сколь­ко все­го надо: и постить­ся, и в храм ходить, того нель­зя, это­го нельзя…»

Но этот взгляд – лож­ный. Во-пер­вых, в хри­сти­ан­стве все дела­ет­ся посте­пен­но и ниче­го не дела­ет­ся невоз­мож­но­го, непо­силь­но­го. То, что тре­бу­ет­ся от мона­ха, не тре­бу­ет­ся от вас, даже то, что тре­бу­ет­ся от чело­ве­ка, кото­рый посто­ян­но ходит в храм, не тре­бу­ет­ся от вас. От вас тре­бу­ет­ся совсем немно­го: хотя бы для нача­ла про­сто жить по совести.

На пути к Богу дол­жен соблю­дать­ся закон посте­пен­но­сти. Напри­мер, мож­но ли из пер­во­го клас­са сра­зу перей­ти в деся­тый? Тео­ре­ти­че­ски вро­де бы мож­но, ведь есть вун­дер­кин­ды, для кото­рых это лег­ко. Но когда вста­ет такой вопрос перед каж­дым из нас, то это ока­зы­ва­ет­ся непо­силь­ной зада­чей. Да и нуж­но ли это? Так и в духов­ной жиз­ни долж­на быть посте­пен­ность: пер­вый класс, вто­рой, тре­тий и так до деся­то­го, а потом – институт.

Пер­вое нача­ло позна­ния Бога – жить по сове­сти, пото­му что совесть – свет­лое нача­ло, голос Божий в чело­ве­ке. Если во всем все­гда слу­шать­ся сво­ей сове­сти и все­гда во всем посту­пать соглас­но ей, то, преж­де все­го, чело­век всту­пит в про­ти­во­ре­чие с окру­жа­ю­щим миром, посколь­ку доста­точ­но мно­го людей бес­со­вест­ных, кото­рые даже не пони­ма­ют, как мож­но жить по сове­сти. Таким обра­зом, чело­век сра­зу всту­па­ет в борь­бу. И когда он будет про­дол­жать бес­ком­про­мисс­но во всем сле­до­вать сво­ей сове­сти, сво­им убеж­де­ни­ям, сво­им взгля­дам, очень мно­гое будет ему откры­вать­ся. Такой чело­век обя­за­тель­но при­дет к Богу, поверь­те мне. Если чело­век не при­хо­дит к Богу, зна­чит, он не все­гда живет по сове­сти, допус­ка­ет ком­про­мис­сы, поз­во­ля­ет себе лгать само­му себе, тем более, лгать окружающим.

Люди очень мно­гое отри­ца­ют в Церк­ви и вере толь­ко по при­чине сво­е­го незна­ния и неве­же­ства. Вот начи­на­ешь спо­рить с ате­и­стом, спра­ши­ва­ешь его: «Каков, по-тво­е­му, Бог, в Кото­ро­го ты не веришь?» Он дол­го рас­ска­зы­ва­ет, в како­го Бога он не верит, а я ему отве­чаю: «Зна­ешь, а в тако­го бога я тоже не верю, я верю совсем в дру­го­го Бога». Тут уже он с инте­ре­сом спра­ши­ва­ет: «А в како­го Бога ты веришь?» И поти­хо­неч­ку начи­на­ешь ему откры­вать, в како­го Бога веришь. Я сам с этим сталкивался.

Очень мно­гие не верят в Бога, пото­му что они про­сто не верят в какие-то свои отдель­ные пред­став­ле­ния, не ходят в цер­ковь пото­му, что не пра­виль­но пони­ма­ют, зачем туда надо ходить.

Когда чело­век нахо­дит смысл, насто­я­щий под­лин­ный, выс­ший смысл жиз­ни, это, как и любое зна­ние, накла­ды­ва­ет на него опре­де­лен­ные обя­зан­но­сти. Ведь мало знать и понять что-то, надо еще жить в соот­вет­ствии с этим.

Напри­мер, вы, навер­ное, пони­ма­е­те поль­зу выс­ше­го обра­зо­ва­ния. Но одно дело пони­мать поль­зу обра­зо­ва­ния, пони­мать, как это может повли­ять на вашу даль­ней­шую жизнь, а дру­гое дело – полу­чить его. Навер­ное, неко­то­рые из вас хоте­ли бы поучить­ся в каком-то вузе, а полу­чит­ся или нет – еще неиз­вест­но; нуж­но потру­дить­ся, и доста­точ­но мно­го. Так же и в духов­ном: вера в Бога – это не толь­ко зна­ние, что есть Бог, не какая-то отвле­чен­ная фило­со­фия, миро­воз­зре­ние, но систе­ма цен­но­стей, кото­рую испо­ве­ду­ет чело­век и соглас­но кото­рой он живет. Суще­ству­ют Еван­гель­ские запо­ве­ди. Соб­ствен­но, все Еван­ге­лие, все Хри­сти­ан­ство сво­дит­ся к двум запо­ве­дям, самым важ­ным: воз­лю­би Гос­по­да Бога тво­е­го всем серд­цем тво­им, всей душою тво­ею и всем помыш­ле­ни­ем тво­им ( Мф. 22 ; 37). А вто­рая запо­ведь, как гово­рит Еван­ге­лие, подоб­ная пер­вой, рав­но­цен­ная, рав­но­силь­ная: воз­лю­би ближ­не­го сво­е­го как само­го себя ( Мф. 22:39 ). Эти две запо­ве­ди неразрывны.

Если Бога нет, то ближ­не­го любить, как само­го себя, неза­чем, это очень тяже­ло. А если есть Бог, то ближ­ний – это вели­кая цен­ность, рав­ной кото­рой нет вооб­ще на зем­ле. Отни­ми Бога – и эта цен­ность сво­дит­ся к телу с дву­мя рука­ми, нога­ми, уша­ми и гла­за­ми. Поэто­му в нашем совет­ском ате­и­сти­че­ском обще­стве чело­век совер­шен­но не ценил­ся. Это было пушеч­ное мясо, кото­рое мож­но было в бою послать на про­рыв, на вер­ную смерть, сгно­ить в лаге­рях; это было нечто живот­ное, что в луч­шем слу­чае годи­лось на стро­и­тель­ство Бело­мор­ка­на­ла. А когда при­зна­ет­ся Бог и духов­ная при­ро­да чело­ве­ка, уже страш­но под­нять руку на ближ­не­го; чело­век при каж­дом сво­ем шаге уже огля­ды­ва­ет­ся, зная, что есть Кто-то, Кто видит и оце­ни­ва­ет его поступ­ки, и в зави­си­мо­сти от свой­ства этих поступ­ков будет скла­ды­вать­ся его жизнь.

Кто такой ближ­ний. Ближ­ний – это тот чело­век, кото­рый живет рядом с нами. Нуж­но делать ему доб­ро, помо­гать ему, если это не очень хоро­ший чело­век, мы долж­ны тер­петь какие-то гре­хов­ные про­яв­ле­ния, не упо­доб­ля­ясь ему в этом. Нуж­но тер­петь в надеж­де на то, что он поти­хо­неч­ку может испра­вить­ся. Ино­гда допу­сти­мо и пре­кра­тить обще­ние с ним.

Мы долж­ны знать, что такое вера, знать, как долж­но жить, что­бы быть хри­сти­а­на­ми – т.е. людь­ми, жизнь кото­рых при­ят­на и угод­на Богу. Поэто­му запо­ведь есть закон духов­но­го мира, кото­рый нам пред­пи­сы­ва­ет жить пра­вед­но, что­бы, живя так, мы достиг­ли бла­жен­ства не толь­ко где-нибудь и когда-нибудь, а здесь, на зем­ле – об этом гово­рит Еван­ге­лие. Кто пра­виль­но живет, тот уже здесь, как мы уже ска­за­ли, вхо­дит в дру­гой мир, и начи­на­ет жить по его зако­нам и чув­ствен­но видеть при­сут­ствие Божие.

Есть такое поня­тие – судь­ба. Оно ско­рее суе­вер­ное, при­ня­тое сре­ди людей нецер­ков­ных. В Пра­во­слав­ной же Церк­ви есть поня­тие Про­мыс­ла Божия, управ­ля­ю­ще­го миром, и поня­тие сво­бод­ной воли каж­до­го чело­ве­ка, посколь­ку Бог все­гда остав­ля­ет чело­ве­ку сво­бо­ду выбо­ра меж­ду доб­ром и злом. Чело­век сам тво­рит свою судь­бу: если он пло­хой, то и жизнь у него соот­вет­ству­ю­щая, если он хоро­ший чело­век, то и жизнь у него будет хорошая.

Опять-таки, что счи­тать хоро­шей и пло­хой жиз­нью? Есть сколь­ко угод­но подон­ков, кото­рые живут при­пе­ва­ю­чи, име­ют мер­се­де­сы, кот­те­джи, вил­лы на Гавай­ях, счет в Швей­цар­ском бан­ке. Но я такой жиз­нью жить не хочу: мне это скуч­но и ненуж­но. За город выехать, посо­би­рать там гри­бы – это еще куда ни шло, или мож­но съез­дить куда-нибудь на Гавайи нена­дол­го, или съесть кокос, а все вре­мя про­хла­ждать­ся – мне это скуч­но. А есть мно­го людей, дей­стви­тель­но хоро­ших, уди­ви­тель­но доб­рых, при этом посто­ян­но тер­пя­щих несча­стья, но эти несча­стья не выби­ва­ют их из колеи: они дела­ют чело­ве­ка еще кра­ше. Пото­му что, вооб­ще, сча­стье и несча­стье – это внут­рен­нее поня­тие, оно зави­сит от чело­ве­ка; ведь мож­но быть бога­тым, все иметь, и при этом быть несчаст­ней­шим из людей.

Кто-нибудь из вас хочет быть Ста­ли­ным, или Гит­ле­ром, или Лени­ным? Они все име­ли, одна­ко при этом не были сво­бод­ны­ми людь­ми, впро­чем, и людь­ми-то они тоже не были. Но это, может быть, край­ние при­ме­ры. Думаю, что най­дут­ся сре­ди вас те, кто хоте­ли бы быть «новы­ми русскими».

Ока­зы­ва­ет­ся, мож­но быть бога­тым чело­ве­ком и при этом очень поря­доч­ным. В авгу­сте 2000 года Архи­ерей­ский Собор Рус­ской Пра­во­слав­ной Церк­ви кано­ни­зи­ро­вал, то есть, при­чис­лил к лику свя­тых, пре­по­доб­но­го Сера­фи­ма Выриц­ко­го, кото­рый был почти что нашим совре­мен­ни­ком: умер в 1949 году. До рево­лю­ции он был одним из пяти бога­тей­ших людей Рос­сии: тор­го­вал меха­ми, и тор­гов­ля шла очень успеш­но. Но буду­щий ста­рец Сера­фим – тогда его зва­ли Васи­лий Мура­вьев – с дет­ства был глу­бо­ко веру­ю­щим, бла­го­че­сти­вым чело­ве­ком (от сло­ва «бла­го­че­стие», то есть, почи­та­ю­щий бла­гое). Он про­ис­хо­дил из бед­ной семьи, рабо­тал где-то при­каз­чи­ком, но его уди­ви­тель­ное бла­го­че­стие нель­зя было не заме­тить. И вот один купец, видя его доб­рую душу, чест­ность и поря­доч­ность, отдал свою дочь за него замуж и пере­дал ему сна­ча­ла поло­ви­ну сво­е­го состо­я­ния, а в кон­це кон­цов – все свое дело. Таким обра­зом, Васи­лий насле­до­вал доста­точ­но боль­шое богат­ство, и начал даль­ше умно­жать этот капи­тал. Посколь­ку он все­гда вел дела с без­упреч­ной чест­но­стью, все­гда был чело­ве­ком сло­ва – кого-то обма­нуть ему и в ум не при­хо­ди­ло – ему все очень дове­ря­ли, и поэто­му дела шли очень хорошо.

Одна­ко он очень тяго­тил­ся таким огром­ным мате­ри­аль­ным богат­ством, и лет с трид­ца­ти желал уйти в мона­стырь. (Это для вас, навер­ное, пока­жет­ся стран­ным, пото­му что пред­став­ле­ние о мона­сты­рях в нашем без­бож­ном обще­стве у людей как пра­ви­ло скла­ды­ва­ет­ся по филь­мам, в кото­рых изоб­ра­же­ны с очень пло­хой сто­ро­ны като­ли­че­ские мона­сты­ри, а они во всем отли­ча­ют­ся от пра­во­слав­ных). Душа моло­до­го куп­ца стре­ми­лась к Богу. Кра­со­та и радость бого­об­ще­ния – вот чего он желал, а богат­ство нала­га­ет на чело­ве­ка слиш­ком мно­го обязанностей.

Была одна теле­пе­ре­да­ча, в кото­рой у одно­го гла­вы фир­мы спро­си­ли: «Какое у Вас самое боль­шое жела­ние?» «Мое самое боль­шое жела­ние,– отве­тил он,– отвя­зать­ся от всех этих дел и на даче выра­щи­вать капу­сту. Но я это­го в одно­ча­сье сде­лать не могу, пото­му что если все бро­сить, все мое боль­шое дело про­сто рас­сы­пет­ся и люди постра­да­ют. Вооб­ще пред­при­ни­ма­тель­ская дея­тель­ность часто людей затя­ги­ва­ет: появ­ля­ет­ся азарт, денег хочет­ся все боль­ше и боль­ше, посте­пен­но ста­но­вишь­ся маши­ной, неким при­дат­ком сво­ей фир­мы, и в один пре­крас­ный момент с ужа­сом созна­ешь, что ты не можешь взять и вый­ти из дела».

В Пра­во­сла­вии есть такое поня­тие – духов­ный отец, духов­ный настав­ник. Это, как пра­ви­ло, свя­щен­ник. У Васи­лия Мура­вье­ва был духов­ный отец – извест­ный ста­рец Вар­на­ва Геф­си­ман­ский, чело­век свя­той жиз­ни. Он жил в в Геф­си­ман­ском ски­ту, рядом с Сер­ги­е­вым поса­дом (сей­час скит воз­об­нов­лен). Он не бла­го­слов­лял Васи­лию ухо­дить в мона­стырь, гово­ря: «Ты дол­жен быть в миру. Тру­дись так, что­бы все богат­ство тра­тить на бед­ных людей, на хра­мы, мона­сты­ри. При­дет вре­мя, когда Гос­подь ука­жет, и твое жела­ние исполнится».

Васи­лий открыл несколь­ко бла­го­тво­ри­тель­ных обществ, содер­жал мно­же­ство боль­ниц, мно­же­ство бед­ных семей, помо­гал всем, кому мог. Это тоже колос­саль­ный труд, тем более, что доста­точ­но мно­го людей, кото­рые могут помочь «рас­стать­ся» с день­га­ми, и нуж­но мно­го думать и забо­тить­ся обо всем этом. В 1916 году, когда ста­рец Вар­на­ва уже умер, Васи­лию было Божие вра­зум­ле­ние. Он раз­дал все свое огром­ное богат­ство бед­ным, в мона­сты­ри, в хра­мы, в бога­дель­ни и ушел в мона­стырь, в Алек­сан­дро-Нев­скую Лав­ру. Там он при­нял мона­ше­ский постриг с име­нем Сера­фим и начал подвизаться.

В годы гоне­ний мона­стырь при­тес­ня­ли и в кон­це кон­цов закры­ли, аре­сто­ва­ли мона­хов, но о.Серафима, посколь­ку он был очень сла­бо­го здо­ро­вья, за несколь­ко меся­цев до закры­тия мона­сты­ря отпра­ви­ли за город, на стан­цию Выри­ца. Его не аре­сто­ва­ли, пото­му что была боль­шая нераз­бе­ри­ха и, види­мо, было не до того.

Послед­ние годы сво­ей жиз­ни о.Серафим про­вел в Выри­це; был очень боль­ным, прак­ти­че­ски не вста­вал с посте­ли, к нему при­ез­жа­ли сот­ни людей. Он пере­жил и немец­кую окку­па­цию, и орга­ны НКВД его несколь­ко раз хоте­ли аре­сто­вать. Одна­жды энка­ве­деш­ник при­шел аре­сто­вы­вать стар­ца, но, пого­во­рив с ним, вышел со сло­ва­ми: «Если бы все попы были таки­ми, то мы бы дав­но ста­ли веру­ю­щи­ми. Что хоти­те делай­те, а я его аре­сто­вы­вать не буду».

Когда о. Сера­фи­ма хоте­ли аре­сто­вать нем­цы, про­изо­шла подоб­ная исто­рия. Он обра­тил­ся к одно­му гер­ман­ско­му офи­це­ру на чистей­шем немец­ком язы­ке – посколь­ку, когда был куп­цом, бывал в Гер­ма­нии, и вооб­ще был чело­ве­ком очень обра­зо­ван­ным, закон­чил в Рос­сии эко­но­ми­че­ский инсти­тут – и напом­нил кое-что из жиз­ни это­го нем­ца, о чем никто не мог знать. Немец понял, что это необык­но­вен­ный чело­век, и спро­сил, ско­ро ли они возь­мут Ленин­град. Пре­по­доб­ный Сера­фим отве­тил, что Ленин­град они не возь­мут нико­гда, а это­му немец­ко­му офи­це­ру пред­ска­зал: «Если ты от сюда не уедешь в бли­жай­шее же вре­мя, то умрешь в Вар­ша­ве». Выри­ца в то вре­мя была акку­пи­ро­ва­на Румын­ским пол­ком, вое­вав­шим на сто­роне Гер­ма­нии; румы­ны были пра­во­слав­ны­ми и не оби­жа­ли насе­ле­ние. После вой­ны, в 1970 году, сол­дат это­го пол­ка при­е­хал туда и рас­ска­зал, что тот офи­цер дей­стви­тель­но погиб в Вар­ша­ве, во вре­мя Вар­шав­ско­го вос­ста­ния. Он при нем нахо­дил­ся и сам это видел, и так сло­ва стар­ца сбылись.

Пре­по­доб­ный Сера­фим Выриц­кий был вели­ким уте­ши­те­лем, све­то­чем для всех. Хотя он и был очень бога­тым чело­ве­ком, но при этом сохра­нил ред­кую поря­доч­ность, пото­му Гос­подь и бла­го­сло­вил его богат­ством, а когда при­шло вре­мя, богат­ства не ста­ло, но чело­век полу­чил боль­шее. Пони­ма­е­те, бро­сить все и уйти в мона­стырь мож­но толь­ко когда чело­век нашел там нечто луч­шее и боль­шее. И сей­час такие слу­чаи быва­ют: люди доста­точ­но бога­тые бро­са­ют все и ухо­дят в свя­тые оби­те­ли. Мона­сты­рей, кста­ти, уже око­ло пяти­сот, а при совет­ской вла­сти, до пере­строй­ки их было шест­на­дцать. Как вы дума­е­те, отку­да они взя­лись и кто в них живет? Отку­да берут­ся все эти люди? Такие же люди, как и вы, вырос­шие в таких же шко­лах; кто из бога­тых семей, кто из бед­ных. В мона­сты­ри при­хо­дят раз­ные люди.

Но вер­нем­ся к вопро­су о сча­стье. Мож­но быть очень радост­ным чело­ве­ком. Быва­ет, что чело­век, живя сре­ди людей, носит в себе какую-то осо­бую радость, мир, а у него само­го с точ­ки зре­ния чело­ве­че­ской все пло­хо, но при этом он име­ет радость и дру­гим ее пере­да­ет и она каса­ет­ся дру­гих людей, и это удивительно.

Я таких людей встре­чал, конеч­но, в основ­ном сре­ди веру­ю­щих. Это в свое вре­мя на меня силь­но повли­я­ло, дало мне импульс к поис­ку Бога; да и сей­час очень силь­но уте­ша­ет, пото­му что жизнь свя­щен­ни­ка доста­точ­но тяже­ла. Если бы мне десять лет назад об этом рас­ска­за­ли, я бы не понял тех труд­но­стей и скор­бей, кото­рые при­хо­дит­ся пере­жи­вать свя­щен­ни­ку. Поэто­му встре­чи с таки­ми свет­лы­ми людь­ми про­сто необ­хо­ди­мы. Они сами даже не дога­ды­ва­ют­ся, насколь­ко одним сво­им при­сут­стви­ем уте­ша­ют, раду­ют и облег­ча­ют труд дру­гих людей. Тако­му чело­ве­ку может быть восемь­де­сят лет, а может быть два­дцать, сем­на­дцать или пят­на­дцать. Есть совер­шен­но свя­тые люди пят­на­дца­ти­лет­не­го воз­рас­та; я таких видел.

В целом, конеч­но, с года­ми чело­век наби­ра­ет­ся жиз­нен­но­го опы­та; насту­па­ет его зре­лость. Ста­рец Вар­на­ва, о кото­ром я сей­час рас­ска­зы­вал, ска­зал уди­ви­тель­ные сло­ва: «Вы счи­та­е­те, что луч­ший пери­од жиз­ни – это юность. Но это совсем не так: зре­лость луч­ше, а ста­рость — еще лучше».

Но ста­рость луч­ше для тех людей, кото­рые дей­стви­тель­но живут пол­но­цен­ной жиз­нью. Когда же чело­век живет без Бога, тогда юность поз­во­ля­ет ему есть, пить, весе­лить­ся, он здо­ро­вый, весе­лый, кра­си­вый, все впе­ре­ди и жизнь кажет­ся пре­крас­ным празд­ни­ком. Одна­ко с года­ми посте­пен­но откры­ва­ет­ся дру­гая сто­ро­на жиз­ни: появ­ля­ют­ся труд­но­сти, про­бле­мы, несча­стья, болез­ни, порой при­хо­дит­ся пере­жи­вать пре­да­тель­ство близ­ких людей.

А когда чело­век живет с Богом, то, наобо­рот, со вре­ме­нем зем­ная жизнь ста­но­вит­ся на свое место: начи­на­ет ухо­дить на вто­рой план. По мере внут­рен­ней зре­ло­сти чело­ве­ка, по мере воз­рас­та­ния его в доб­ре, по мере его при­бли­же­ния к Богу, при­бли­жа­ет­ся небес­ное цар­ство. В Еван­ге­лии есть такие сло­ва: цар­ство Божие внут­ри вас ( Лк. 17:21 ). Оно посте­пен­но в нас откры­ва­ет­ся, конеч­но, толь­ко в тех, кто тру­дит­ся ради это­го рас­кры­тия, что-то для это­го дела­ет. Такой чело­век начи­на­ет посто­ян­но молить­ся, посте­пен­но при­об­ре­та­ет бла­го­дат­ные опы­ты богобще­ния, начи­на­ет что-то делать по Богу для людей, начи­на­ет пони­мать, что в этой жиз­ни нам никто ниче­го не дол­жен, а мы доста­точ­но мно­го долж­ны, преж­де все­го, тем, кто рядом с нами. И что уди­ви­тель­но: чем боль­ше мы отда­ем окру­жа­ю­щим, тем боль­ше полу­ча­ем, тем боль­ше обре­та­ем в душе радо­сти, мира, света.

– Как Вы при­шли в мона­стырь, как к это­му гото­ви­ли себя?

– Мно­гие дума­ют, что в Цер­ковь люди при­хо­дят от пло­хой жиз­ни, от несча­стий, а в мона­сты­ри – и подав­но, ухо­дят не ина­че как от несчаст­ной люб­ви и т. п. Так вот в нашем мона­сты­ре не было ни одно­го бра­та, кото­рый при­шел туда по таким при­чи­нам. Изред­ка дей­стви­тель­но ухо­дят в мона­стырь от несчаст­ной люб­ви, но такие люди быва­ют самы­ми сла­бы­ми и нетвер­ды­ми в мона­ше­ской жиз­ни, и часто, если слу­ча­ет­ся какая-то скорбь, они сно­ва воз­вра­ща­ют­ся в мир. Это про­ис­хо­дит пото­му, что реше­ние прий­ти в мона­стырь долж­но быть выстра­да­но, выно­ше­но всей жиз­нью. Чело­век дол­жен иметь твер­дое жела­ние встать на этот путь.

Я был постри­жен в мона­ше­ство в Опти­ной пусты­ни. Когда нача­лась пере­строй­ка, откры­лось два мона­сты­ря: Опти­на пустынь и Толг­ский жен­ский мона­стырь в Яро­слав­ской обла­сти, и поэто­му мно­же­ство людей ста­ли при­ез­жать туда. В пер­вый раз я при­е­хал в Опти­ну в 1988 году, неза­дол­го до тор­же­ствен­но­го откры­тия мона­сты­ря. Кто толь­ко не побы­вал там: от Була­та Окуд­жа­вы до Бори­са Гре­бен­щи­ко­ва. И сама бра­тия мона­сты­ря тоже была очень интересная. В 1993 году в Опти­ной пусты­ни про­изо­шло страш­ное убий­ство. На Пас­ху сата­нист убил трех ино­ков, зако­лол их ножом, на кото­ром было напи­са­но: «666». Одним из этих уби­тых был иеро­мо­нах Васи­лий (Рос­ля­ков), я его очень хоро­шо знал. Мы с ним при­е­ха­ли в мона­стырь прак­ти­че­ски одно­вре­мен­но. Он учил­ся на факуль­те­те жур­на­ли­сти­ки МГУ, был масте­ром спор­та по вод­но­му поло. К сло­ву ска­зать, он мог бы это­го сата­ни­ста одним уда­ром сбить с ног, но не стал это­го делать, пото­му что он был монах и свя­щен­ник: он сто­ял и не сопро­тив­лял­ся. Это, навер­ное, не всем понят­но. Мне поня­тен этот посту­пок, но я так не смо­гу, я, навер­ное, не буду сто­ять и смот­реть, когда меня будут уби­вать. Отец Васи­лий смог так посту­пить, посколь­ку был уже высо­ко духов­ным человеком. Он ушел в мона­стырь, пото­му что туда стре­ми­лась его душа. Это про­ис­хо­дил на моих гла­зах: он при­ез­жал, уез­жал, воз­вра­щал­ся, и гово­рил: «Без Опти­ной я боль­ше неде­ли не могу».

Все, что ты пере­жи­ва­ешь в мона­сты­ре, все встре­чи, вся обста­нов­ка, – это ни с чем не срав­ни­мо, в дру­гих местах так не быва­ет. Я мно­го где побы­вал в свое вре­мя, но мона­стырь нель­зя срав­нить ни с чем.

Меня при­ве­ла к мона­ше­ству неудо­вле­тво­рен­ность тем, что счи­та­ет­ся сча­стьем: обра­зо­ва­ние – я в инсти­ту­те учил­ся, но бро­сил его, пото­му что понял, что это не для меня,– дача, маши­на, семья, богат­ство, карье­ра – все это было не то, все было скуч­но. Моя душа иска­ла чего-то ино­го. Сна­ча­ла я стал про­сто ходить в храм, потом стал рабо­тать при хра­ме, но и это­го для меня ока­за­лось мало. Моей душе пона­до­бил­ся мона­стырь, я хотел глу­би­ны обще­ния с Богом, когда никто бы не мешал молить­ся. Имен­но это, а не какие-либо несча­стья, без­от­вет­ная любовь и т.п., при­ве­ло меня в мона­стырь. И когда я при­шел туда, я понял, что нашел то, что искал, ощу­тил глу­бо­кие свет­лые переживания.

Сло­ва­ми очень труд­но пере­дать, что чело­век чув­ству­ет в мона­сты­ре, что чув­ству­ет, когда его постри­га­ют; труд­но пере­дать, как монах смот­рит на мир. В мона­сты­ре про­шло пять лет моей жиз­ни, это были одни из самых свет­лых лет. Потом волей Божи­ей я ока­зал­ся в Москве, в боль­шом горо­де, но ста­ра­юсь про­во­дить такую жизнь, к кото­рой при­вык в монастыре.

Из хра­ма я прак­ти­че­ски нику­да не выез­жаю. У нас есть за горо­дом неболь­шое под­соб­ное хозяй­ство, и я бываю толь­ко там и при хра­ме. У меня нико­гда не воз­ни­ка­ло жела­ния ходить по ресто­ра­нам, напри­мер, или даже в гости. Кому надо, при­хо­дят ко мне сами: в основ­ном, в храм, и там мы с ними раз­го­ва­ри­ва­ем; и у меня очень боль­шой круг общения..

А самое глав­ное и самое радост­ное для меня – это бого­слу­же­ние. Я очень люб­лю Боже­ствен­ную Литур­гию. Нет ниче­го выше, кра­си­вее, глуб­же, свет­лее, чем слу­же­ние Литур­гии. Когда ты пред­сто­ишь пред Богом, то, что поют и как поют, ста­но­вит­ся вто­ро­сте­пен­ным; глав­ное – то, что ты пере­жи­ва­ешь. Эти пере­жи­ва­ния не срав­ни­мы ни с чем на этой зем­ле. Служ­ба Божия, кото­рую я совер­шаю,– это то, для чего сто­ит жить.

– Может ли чело­век уйти в мона­стырь, если у него есть семья?

– По кано­нам, то есть по пра­ви­лам Церк­ви, семей­ный чело­век не может уйти в мона­стырь, если на то нет согла­сия супру­ги, при­чем, если такое согла­сие есть, как пра­ви­ло, тре­бу­ют, что­бы супру­га тоже при­ни­ма­ла монашество.

Когда пре­по­доб­ный Сера­фим Выриц­кий, о кото­ром я вам рас­ска­зы­вал, ухо­дил в мона­стырь, его супру­га тоже была постри­же­на; это было сде­ла­но по вза­им­но­му согла­сию, но это быва­ет в семьях еди­но­душ­ных. Мож­но часто видеть, что семья рас­па­да­ет­ся, когда один из супру­гов начи­на­ет стре­мить­ся к Богу, а дру­гой счи­та­ет его фана­ти­ком, не пони­ма­ет его, и, в кон­це кон­цов, бро­са­ет. Одна­ко, есть и такие люди, кото­рые умуд­ря­ют­ся сохра­нить семью, несмот­ря на раз­ни­цу духов­ных инте­ре­сов, и тогда более сла­бый в духов­ном отно­ше­нии начи­на­ет сле­до­вать за сво­им более силь­ным духов­но супру­гом, и они вме­сте идут по духов­но­му пути, вме­сте рас­тут духов­но. Но еще раз хочу ска­зать, что без согла­сия супру­ги по пра­ви­лам Церк­ви запре­ще­но постри­гать­ся. Так­же и супру­га без согла­сия сво­е­го супру­га не может уйти в мона­стырь. Если у них есть дети, супруг обя­зан этих детей вырас­тить, поста­вить на ноги, обес­пе­чить, дать образование.

У меня семьи не было. Я полу­чил бла­го­сло­ве­ние на мона­ше­ство, когда мне было два­дцать лет. Это доста­точ­но инте­рес­ная исто­рия. У меня был духов­ный отец, ста­рец, архи­манд­рит Сера­фим (Тяпоч­кин). Он два­дцать один год отси­дел в лаге­рях за веру в Бога. Меня позна­ко­ми­ли с ним в 1980 году, когда ему было уже 82 года, и он был очень болен. Но это был уди­ви­тель­ный чело­век, свя­той, вне вся­ко­го сомне­ния. Он жил в селе Ракит­ное Бел­го­род­ской обла­сти. Когда, быва­ло, выхо­дишь из авто­бу­са, уже чув­ству­ешь, что попал в какое-то совер­шен­но уди­ви­тель­ное место, свет­лое; там поче­му-то все­гда лег­ко дышалось.

Невоз­мож­но пере­дать сло­ва­ми, что пере­жи­ва­ешь, встре­ча­ясь со свя­тым чело­ве­ком. Рядом с батюш­кой было очень хоро­шо; я ему во всем дове­рял. В нем было что-то выстра­дан­ное, то, что яви­лось резуль­та­том его жиз­ни, стра­да­ний, жиз­нен­ных поис­ков. В нем была какая-то сила, кото­рая застав­ля­ла пой­ти за ним куда угод­но, пото­му что этот чело­век не под­ве­дет, не обма­нет, а, ско­рее, сам вме­сто тебя готов постра­дать. Отец Сера­фим был очень ува­жа­е­мый чело­век, к нему при­ез­жа­ло мно­же­ство людей.

И вот пере­до мной, тогда моло­дым чело­ве­ком, мне еще не испол­ни­лось два­дца­ти лет, встал вопрос о выбо­ре жиз­нен­но­го пути. Есте­ствен­но, я хотел женить­ся: о мона­ше­стве я даже не помыш­лял. Оно было мне сим­па­тич­но, глу­бо­ко инте­рес­но, я читал кни­ги о мона­ше­стве, но я счи­тал себя недо­стой­ным, счи­тал, что у меня не хва­тит сил для этой жиз­ни, что это очень тяже­ло и я вряд ли это выне­су, что толь­ко какие-то осо­бые избран­ные люди, анге­лы во пло­ти могут стать мона­ха­ми. И я пытал­ся и най­ти себе неве­сту, но – уди­ви­тель­ное дело: после пер­во­го зна­ком­ства все девуш­ки куда-то исче­за­ли, при­чем, таин­ствен­ным образом.

С послед­ней моей «неве­стой» мы обща­лись доль­ше всех, навер­ное, меся­ца три. Я уже успел к ней немнож­ко при­вя­зать­ся, она успе­ла немнож­ко в меня влю­бить­ся, но, конеч­но, еще было дале­ко до каких-то глу­бо­ких чувств. Наше обще­ние было вполне цело­муд­рен­ным: мы даже не цело­ва­лись, не счи­та­ли воз­мож­ным это делать.

И вот я поехал к батюш­ке, отцу Сера­фи­му, и ска­зал: «Батюш­ка, у меня есть девуш­ка, она учит­ся в инсти­ту­те куль­ту­ры, и если это тот чело­век, с кото­рым мож­но свя­зать жизнь, мы будем брать у Вас бла­го­сло­ве­ние на брак. Сей­час у меня будет отпуск, а у нее кани­ку­лы, бла­го­сло­ви­те, мы съез­дим вме­сте на море: ведь, одно дело – ино­гда встре­чать­ся, а дру­гое дело – побли­же позна­ко­мить­ся, пожить рядом неде­ли две; тогда ста­нет ясно, что это за чело­век». Батюш­ка на меня посмот­рел, бла­го­сло­вил и ска­зал: «Толь­ко паль­цем ее не тро­гай», – да я это­го и не соби­рал­ся делать.

Но после того, как я полу­чил бла­го­сло­ве­ние, я эту девуш­ку боль­ше и не видел нико­гда: она исчез­ла. То я при­хо­жу ее нет, то она при­хо­дит – меня нет, то я опаз­ды­ваю на авто­бус, то опаз­ды­ва­ет авто­бус; и это про­дол­жа­лось меся­ца пол­то­ра, меня это совер­шен­но измо­та­ло, я не мог най­ти ника­ко­го объ­яс­не­ния это­му. Она тоже со мной пыта­лась встре­тить­ся, и ниче­го не полу­чи­лось. Послед­ний слу­чай меня про­сто убил: девуш­ка жила в Ков­ро­ве, за Вла­ди­ми­ром, я поехал туда на элек­трич­ке (а зар­пла­та у меня была 60 руб­лей, на нее мно­го не наез­дишь­ся). При­хо­жу к ней домой, гово­рю: «Здрав­ствуй­те, а Оля дома?» А мама ее отве­ча­ет, что Оля два часа назад уеха­ла в Моск­ву. Так нам и не уда­лось встретиться.

Мой отпуск уже при­бли­жал­ся, и тогда я, посколь­ку взял у стар­ца бла­го­сло­ве­ние ехать на море, решил поехать туда один. Я знал, что в Кав­каз­ских горах жили пустын­ни­ки, отшель­ни­ки, я дав­но хотел с ними позна­ко­мит­ся и пооб­щать­ся, так как читал и слы­шал о них. В общем, так полу­чи­лось, что вме­сто путе­ше­ствия с барыш­ней на Чер­ное море, я попал в горы, к пустын­ни­кам. Попасть туда было не так-то про­сто, но меня к ним про­ве­ли, так как мне дали сво­е­го рода реко­мен­да­цию. В одном под­поль­ном мона­сты­ре, в Гуда­у­те, жил отец Симе­он, кото­рый ко мне как-то рас­по­ло­жил­ся и дал мне в про­во­жа­тые мона­хи­ню, кото­рая при­ве­ла меня к пустынникам.

Пустын­ни­ки жили под­поль­но, мили­ция и КГБ пери­о­ди­че­ски устра­и­ва­ли на них обла­вы, отыс­ки­вая их с вер­то­ле­та. А где-то в 70‑х годах их пря­мо с вер­то­ле­тов рас­стре­ли­ва­ли. В вось­ми­де­ся­тых годах, когда я там был, мона­хов уже не уби­ва­ли, но про­дол­жа­ли ловить и бро­сать в тюрьмы.

И вот я попал в эту чудес­ную обста­нов­ку, к насто­я­щим отшель­ни­кам. Все было настоль­ко уди­ви­тель­но: лес, Кав­каз, кед­ры. Идем мы с одним мона­хом, а у нас под нога­ми про­бе­га­ют мед­ве­ди­ца с мед­ве­жон­ком. Там была оре­хо­вая роща, пасе­ка. Мона­хи жили в основ­ном за счет того, что пери­о­ди­че­ски ходи­ли в Суху­ми про­да­вать мед, и поку­па­ли там себе хлеб, спич­ки, соль, кру­пу. Пита­лись, вооб­ще, очень скуд­но. Прав­да, была своя экзо­ти­ка: сидишь, перед тобой круж­ка меда, и грец­кий орех пада­ет на стол; почи­стишь его и поло­жишь в круж­ку с медом; потом пада­ет дру­гой, третий.

Там был уди­ви­тель­ный душев­ный мир, такая радость, как буд­то в раю нахо­дишь­ся. Так я там пожил, посмот­рел, и неве­ста из моей голо­вы испа­ри­лась – так захо­те­лось этой чудес­ной жиз­ни. Не хоте­лось ника­кой циви­ли­за­ции, ника­ко­го горо­да, ника­ких машин, само­ле­тов. Так я про­вел свой отпуск, про­быв там неде­ли три, а потом решил ехать к отцу Сера­фи­му брать бла­го­сло­ве­ние на лес­ную жизнь с отшельниками.

При­е­хав, я нико­му ниче­го не гово­рил о сво­их наме­ре­ни­ях, а с батюш­кой послед­ний раз мы виде­лись несколь­ко меся­цев назад, когда я брал бла­го­сло­ве­ние ехать с девуш­кой на море. Но, когда я зашел к нему, ска­зал: «Батюш­ка бла­го­сло­ви­те»,– он бла­го­сло­вил, посмот­рел мне в гла­за, и вдруг, усмех­нув­шись, ска­зал: – «Ну, что – мона­ше­ство?» Никто не мог ему об этом ска­зать – такой про­зор­ли­вый был батюш­ка. После это­го у меня уже не было ника­ких сомне­ний в том, какой избрать путь. Прав­да, в горы меня батюш­ка не пустил, ска­зав: «Я не бла­го­слов­ляю Вам туда ехать; это слиш­ком тяже­лая жизнь для Вас. Вы пока оста­вай­тесь в Вашем хра­ме (я рабо­тал пса­лом­щи­ком – пел и читал в хра­ме), при­дет вре­мя – все будет». И дей­стви­тель­но, после это­го (был 1981 год) – я про­вел несколь­ко лет при хра­ме, а в 1988 году поехал в монастырь.

Я очень бла­го­да­рен Богу за то, что жизнь у меня сло­жи­лась так, как она сло­жи­лась. Жизнь мона­ха очень непро­стая, но это непо­нят­но чело­ве­ку, живу­ще­му в миру, даже цер­ков­ные люди часто не дога­ды­ва­ют­ся об этом. Тем не менее, я ника­кой дру­гой жиз­ни себе не желаю. Если бы я сей­час начал жить зано­во, то стал бы жить так же, толь­ко, может быть, сде­лан­ных оши­бок ста­рал­ся бы не допу­стить. Мона­стырь – это рай на зем­ле, вне вся­ко­го сомнения.

Сна­ча­ла я счи­тал, что нуж­но «от жиз­ни полу­чить все», а потом, когда нашел смысл жиз­ни, ока­за­лось, что это «все», как ни стран­но, нахо­дит­ся в церк­ви, и еще в боль­шей сте­пе­ни – в мона­сты­ре. Если чело­век хочет от жиз­ни полу­чить все, дей­стви­тель­но все самое высо­кое, на 100%, надо ухо­дить в мона­стырь. И сей­час меня никто в этом не разубедит.

Я при­шел в мона­стырь три­на­дцать лет назад, и дей­стви­тель­но полу­чил все, что искал, и даже мно­го того, о чем и не дога­ды­вал­ся. Мона­ше­ская жизнь, слу­же­ние Богу, слу­же­ние Церк­ви – это все­гда слу­же­ние людям, обще­ние с очень мно­ги­ми людь­ми. При­чем, люди откры­ва­ют­ся перед тобой с самой кра­си­вой, свет­лой сто­ро­ны, откры­ва­ют­ся их иска­ния, их стрем­ле­ние к Богу.

Люди откры­ва­ют­ся и, наобо­рот, со сто­ро­ны гре­хов­ной, когда испо­ве­ду­ют­ся перед свя­щен­ни­ком. С кем я толь­ко не раз­го­ва­ри­вал: и с гене­ра­лом, кото­рый Белый дом штур­мо­вал, и с реци­ди­ви­ста­ми, с мафи­о­зи. Спрашиваю:

– Ты когда послед­ний раз убивал?

– Ина­че меня бы уби­ли, у нас там вой­на идет.

Вот такие вещи при­хо­дит­ся слышать.

– В Биб­лии ска­за­но: «Не сотво­ри себе куми­ра». Кар­ти­на – это не Иисус Хри­стос, поче­му молят­ся перед картинами?

– Ико­на – это как бы напо­ми­на­ние о Боге, и когда чело­век молит­ся перед ико­ной, он молит­ся не дос­ке, а Богу или свя­то­му, кото­рый на иконе изоб­ра­жен. У вас дома, навер­ное, есть фото­гра­фии ваших род­ствен­ни­ков или дру­зей. Фото­гра­фия или порт­рет – это не чело­век, а его изоб­ра­же­ние, но оно нам доро­го как память об этом чело­ве­ке. Навер­ное, вы не смо­же­те бро­сить или разо­рвать фото­гра­фию вашей мамы, пото­му что для вас эта фото­гра­фия доро­га и цен­на. Так же для меня близ­ко изоб­ра­же­ние Божи­ей Мате­ри, изоб­ра­же­ние Спа­си­те­ля. Но их почи­та­ют как изоб­ра­же­ние, а не как Бога. А идо­лов языч­ни­ки почи­та­ли сами­ми бога­ми и моли­лись им, и при­но­си­ли жерт­вы. По откро­ве­нию Божи­е­му пер­вые свя­щен­ные изоб­ра­же­ния были созда­ны в Вет­хо­за­вет­ном хра­ме – там были два Херу­ви­ма, то есть Анге­ла. Люди не моли­лись этим изоб­ра­же­ни­ям, они про­сто там сто­я­ли для бла­го­го­вей­но­го почи­та­ния. Мы молим­ся Богу и веру­ем в Бога, мы молим­ся не иконе, но ико­на помо­га­ет сосре­до­то­чить­ся на молит­ве. Тому, что нель­зя молить­ся перед ико­ной, учат про­те­стан­ты, сек­тан­ты.

– Мне ска­за­ли, что нель­зя носить кре­стик с рас­пя­ти­ем Иису­са, что ты как бы кла­ня­ешь­ся рас­пя­тию Христа.

– Нет, мы кла­ня­ем­ся не рас­пя­тию Иису­са Хри­ста, а Его доб­ро­воль­но­му подви­гу, тому, ради чего это рас­пя­тие про­изо­шло. По уче­нию Церк­ви, Хри­стос иску­пил наши гре­хи на Кре­сте. За любым злом сле­ду­ет рас­пла­та, нака­за­ние, то есть, если от чело­ве­че­ско­го пра­во­су­дия ино­гда мож­но убе­жать, то от Боже­ствен­но­го пра­во­су­дия вы не убежите.

Если вы чита­ли «Пре­ступ­ле­ние и нака­за­ние» Ф.М. Досто­ев­ско­го, там как раз пока­за­но, как чело­век от чело­ве­че­ско­го пра­во­су­дия убе­жал, а Гос­подь его нашел. Его мучи­ла совесть, его пре­сле­до­ва­ли обсто­я­тель­ства какие-то, пото­му что есть Бог, Кото­рый нака­жет любое пре­ступ­ле­ние. А если нас нака­зы­вать за все, в чем мы вино­ва­ты, то вряд ли мы смо­жем жить, и поэто­му Гос­подь, Сын Божий Иисус Хри­стос, Бого­че­ло­век на Себя взял гре­хи все­го мира, то есть вме­сто нас взо­шел на Крест, вме­сто, что­бы нас нака­зы­вать за наши гре­хи, Он ска­зал: «Отец Мой Небес­ный, нака­жи Меня»,– и вме­сто нас потер­пел все эти стра­да­ния. Поэто­му, когда мы носим кре­стик, мы почи­та­ем подвиг Спа­си­те­ля, Кото­рый вме­сто нас пере­стра­дал, и мы теперь можем жить и спасаться.

Крест име­ет такую силу что, когда чело­век с верой ограж­да­ет себя крест­ным зна­ме­ни­ем, это помо­га­ет ему в раз­ных несча­стьях и испы­та­ни­ях. Когда попа­де­те «в пере­плет», вспом­ни­те мои сло­ва, пере­кре­сти­тесь, а там уви­ди­те, что будет.

Я надел в пер­вый раз кре­стик про­чи­тав Еван­ге­лие, из ува­же­ния к лич­но­сти Гос­по­да Иису­са Хри­ста, хотя был еще соб­ствен­но гово­ря неве­ру­ю­щим чело­ве­ком. И с тех пор его ношу всю жизнь не снимая.

Один раз кре­стик явно спас меня от смер­ти. В юно­сти, во вре­мя сво­их рели­ги­оз­ных иска­ний я ока­зал­ся в Сред­ней Азии, желая узнать, что такое мусуль­ман­ская рели­гия, посмот­реть сво­и­ми гла­за­ми. И посмот­рел: ели ноги унес отту­да. И где-то в Буха­ре я отстал от сво­их дру­зей – мы езди­ли вчет­ве­ром – и ока­зал­ся один посре­ди горо­да. Меня пой­ма­ли какие-то кри­ми­наль­ные эле­мен­ты, очень страш­ные, и, воз­мож­но, хоте­ли уже про­дать в раб­ство или еще что-то подоб­ное сде­лать. Судя по их пове­де­нию, они были под дей­стви­ем нар­ко­ти­ков. Они ста­ли меня обша­ри­вать, нащу­па­ли кре­стик, дер­ну­ли и кре­стик упал. Я гово­рю: «У меня кре­стик упал». Они спра­ши­ва­ют: «Золо­той?». «Нет, – отве­чаю,– алю­ми­ни­е­вый». «Нет,– гово­рят,– ты врешь, золо­той, ищи». Я начал искать кре­стик: смот­рю, они меня выпу­сти­ли, не дер­жат, думаю: это един­ствен­ный шанс остать­ся живым; под­хва­тил свою сумоч­ку и помчал­ся отту­да с кри­ком о помо­щи. Убе­жал. Кре­стик на сле­ду­ю­щий день при­хо­дил искать, но не нашел. Так вот, если бы не кре­стик, я бы сей­час с вами не раз­го­ва­ри­вал. Это, конеч­но, мож­но счесть сов­па­де­ни­ем, но тогда все что угод­но мож­но счесть совпадением.

Ребя­та, я рас­ска­зал вам немно­го о сво­ем пути к Богу и сво­ем опы­те жиз­ни в Церк­ви. Эта жизнь уди­ви­тель­на и раз­но­об­раз­на. Желаю всем вам живых поис­ков Исти­ны, кото­рые откро­ют вам все непо­нят­ное, при­ве­дут вас к Смыс­лу и Радо­сти в здеш­ней жиз­ни и к бла­жен­ству в веч­но­сти.

Источ­ник: Сер­гий (Рыб­ко), иеро­мо­нах. Нет сле­пой веры, есть сле­пое неверие