Автор книги «147 свиданий» Радмила Хакова: «Мне пишут, что татарка не должна себя так вести»

С сентября прошлого года 33-летняя Радмила Хакова («татарка из хорошей семьи, учительская дочка со всеми последствиями» ) почти каждый день ходит на свидания, чтобы написать книгу об отношениях. Она ездит по миру и встречается с мужчинами: адвокатом, предлагающим отношения по контракту, перегонщиком лодок, владельцем квартала в Тель-Авиве, поваром, человеком, практикующим полиаморию, — вот далеко не полный список героев книги. Цель Радмилы — найти любовь и попытаться разобраться в том, как меняются человеческие отношения в современном мире. Редактор «Инде» Лена Чеснокова поговорила с ней об идеальной семье, популярности, умении хранить секреты и влиянии татарской идентичности на отношение к сексу.

Радмила Хакова родилась в Набережных Челнах, окончила журфак КГУ и переехала в Москву. Была продюсером в «Снобе», занималась спецпроектами в ИД «Собака», развивала социальные сети в арт-парке «Никола-Ленивец». В 2015-м вернулась в Татарстан и год работала в команде Наталии Фишман, помощницы президента республики. После открыла магазин татарских дизайнеров «Руками». Несколько месяцев назад проект был приостановлен; этим летом Радмила планирует его перезапустить.

Почему свиданий именно 147?

Это секрет. Попозже расскажу, ближе к выпуску книги.

Но их правда будет 147? И ты действительно считаешь?

Сначала считала, но в какой-то момент стала нумеровать хаотично. Было интересно посмотреть, заметят ли читатели, если я перескочу с 28-го сразу на 63-е. К моему удивлению, люди отреагировали бурно — типа «эй, а где еще 35 свиданий?». Я ответила, что они будут в книге. Конструкция онлайн-книги интерактивная. В ней будут скриншоты переписок, ссылки на профили, сопоставление реальных фотографий мужчин, с которыми я ходила на свидания, и тех иллюстраций, которые я выбирала для глав о них. Пока реальные фотографии я публикую только в закрытом телеграм-канале — ссылку на него получают те, кто оформил предзаказ на книгу.

Ты пишешь книгу на платформе электронного издательства Splash (руководитель Splash, журналист и основатель ИД «Коммерсант» Владимир Яковлев называет ресурс «платформой монетизации авторских тематических проектов»; сейчас, помимо «147 свиданий», издательство готовит к выпуску еще четыре электронные книги. — Прим. «Инде»). Ты сама выбрала тему отношений или тебе предложили это в издательстве?

Ни один из авторов платформы не выполняет редакционных заданий. Если у тебя есть интерес и ты все успеваешь, можно даже вести две темы одновременно, но проживать сразу две книги сложно. Каждый автор следит за трендами в своей области: что случилось с этим на Западе, что в России, как это было устроено на протяжении истории, как меняется отношение людей к этому. Мне кажется важным, что люди, которые сейчас пишут книги для Splash, изначально не эксперты в том, о чем говорят. Мы все в пути, у нас пока нет ответов. Когда меня спрашивают, знаю ли я, чем закончится моя книга, я отвечаю: понятия не имею. Потому что я живу ее прямо сейчас — сюжет может разрешиться через год, десять лет или на следующей неделе. Правда, дописать «147 свиданий» я в любом случае планирую этим летом.

У авторов Splash есть какие-то KPI?

Мы не даем интервью про платформу. Все вопросы, которые касаются «Сплеша» как проекта, можно задать на сайте. Такая позиция издательства.

Ты уже упомянула про закрытый телеграм-канал. Понятно, почему новые главы можно читать только после предзаказа, но зачем скрывать процесс написания книги? Это ведь стимулирует интерес аудитории.

К этому решению я пришла не сразу и периодически меняю его (после публикации интервью телеграм-канал будет открыт еще три дня). В какой-то момент поток негатива, осуждения и троллинга стал слишком плотным, и это начало сказываться не только на мне. Когда я только начинала писать книгу, встречалась в основном с европейцами. Я понимала, что они, скорее всего, никогда не прочитают мой текст и комменты к нему — просто потому что не знают русского языка. Так было до первого парня, который использовал онлайн-переводчик. А потом я начала ходить на свидания с русскоязычными мужчинами тоже, и стало окончательно понятно, что я не смогу защитить от навязчивого внимания людей, которые не выбирали попадать в мою книгу. Из-за всего этого совсем личные вещи я стала убирать в закрытый телеграм-канал. Мне нравится, что в «Телеграме» всего два способа обратной связи: продолжать читать или отписаться. Ну и, конечно, личные тексты могут читать те, кто уже купил книгу. Стоит она четыре евро — это небольшая сумма, формальность, за эти деньги можно купить разве что чашку кофе, но это отличный фильтр для хейтеров. Человеку, который хочет ругать, ненавидеть и учить меня жить, будет просто лень вводить номер карты.

Были случаи, когда мужчине, с которым ты ходила на свидание, писали что-то неприятное?

Было немного иначе. В самом начале проекта я шла с кем-то на свидание и думала: это Том, Тома никто не знает, поэтому про Тома можно рассказывать все. Но однажды Том прогнал мои посты через переводчик и сказал: «Радмила, я доверил тебе очень личную вещь и не хочу, чтобы она была опубликована». Я ответила: «Ты имеешь на это право. Но то, что ты рассказал, ценно для многих людей — как история. Можно я это оставлю, пожалуйста? Если хочешь, я изменю имя». Том согласился, а я поняла, что теперь это касается не только меня.

Еще в начале я пыталась дистанцироваться от того персонажа, о котором пишу, — это была я, но в то же время как бы не я, а лирический герой. Так же я поступала с другими участниками книги. Но в сегодняшнем мире сложно опираться на неправдивую конструкцию: аудитория остро чувствует любую попытку докрутить реальность. Ты либо пишешь сказку, либо рассказываешь как есть. И когда ты не Пелевин, которого давно никто в глаза не видел, а Радмила, к которой незнакомые люди в Казани подходят в кафе, здороваются и говорят, что читали про измены, ты не можешь выдавать сказку за правду. Так что через месяц после начала проекта я во всех профайлах (в Tinder тоже) отметила, что пишу книгу. И каждый раз, когда я встречаюсь с человеком и чувствую, что сейчас происходит какая-то история, я предупреждаю его, что хочу это записать. Я всегда предлагаю изменить имя, но никогда не говорю: «Если ты не хочешь, я не буду об этом рассказывать». Потому что все, что я слышу, вижу и чувствую, принадлежит мне. Если, конечно, меня не предупредят, что это большой секрет. Пока имя просил поменять только один человек. Он чиновник.

Давай еще раз проясним: твоя книга документальна? Насколько?

На 98 процентов. Причем остальные два — скорее умолчание, чем искажение. Есть темы, которые я фильтрую, — например секс. Я всегда помню, откуда я и кто я. Где бы я ни жила, я — татарка, и для меня это важно, это как внутренняя несущая конструкция. Возможно, если бы у меня не было татарской — национальной и семейственной — привязки, я бы писала на некоторые темы свободнее. Иногда о сексе все равно заходит речь, как, например, в посте про купание голышом или про мужчину, который старше меня на 20 с лишним лет .Это всегда вызывает бурную реакцию. Особенно много критики я получала в первый месяц публикаций — и это в основном были сообщения из Татарстана. Мне писали: бросай это, возвращайся домой, татарка не должна себя так вести.

Тебя сковывает твоя идентичность?

Я думаю, меня сковывает возможная реакция небезразличных мне людей. Когда я узнаю, условно, что к моим родителям на лестничной клетке подходят соседи и задают вопросы обо мне, я понимаю, что хотела бы оградить от такого внимания людей, которые любят меня и доверяют мне жить мою жизнь так, как я решу.

Соседи правда подходят?

Да. Недавно мама посмотрела интервью с мамой Сергея Шнурова и решила вести себя в таких ситуациях как она. Телевизионщики поймали ее у подъезда, хотели застать врасплох, а она им сказала: «Знаете, он у меня очень хороший сын. Заботливый, внимательный. Любит нас, мы его тоже. А то, что матом ругается, — так это работа у него такая, образ такой, ничего не поделаешь». Кроме того, моя мама — учитель русского и литературы, и она понимает, что я занимаюсь текстами. До того как начать писать книгу, я поговорила с родителями, и мы обсудили, что не все истории в ней будут про меня. Это отличный люфт: если родители захотят отстраниться от какой-то истории, они могут просто решить, что это не Радмила.

Как тебе кажется, то, что ты делаешь, — это литература? Формат интерактивной книги наталкивает на ассоциации с блогами времен расцвета ЖЖ. Что-то типа историй Славы Сэ, только от лица женщины.

Может быть — я не читала. Не могу сказать, литература это или нет, — пусть это решают литературные критики. Думаю, то, что делаю я, делают миллионы людей. Я бы даже сказала, что людей, которые не делают того, что делаю я, крайне мало, так что вряд ли я что-то изобрела. Довольна ли я своими текстами? Не совсем. Хотела бы я уделять им больше времени? Да. И я на пути к тому, чтобы отказаться от других своих дел и оставить только одно — писать. Я очень хочу расти в этом.

При этом я осознаю, что у темы, на которую я пишу, особый флер. Люди думают: книга про отношения — значит, что-то несерьезное, розовые сопли. Но я этого стереотипа не боюсь. Ты можешь строить двигатели для космических ракет, но ты все равно кого-то любишь, мечтаешь о ком-то, хочешь кого-то, спишь с кем-то, рожаешь или, надеюсь, когда-нибудь родишь кому-то детей. Что бы ты ни делал, ты живой, и эта тема однажды тебя накроет. Как сейчас накрыла меня.

Какая у тебя любимая книга?

В разное время было по-разному. В школе точно «Герой нашего времени», «Преступление и наказание», в университете — зарубежная литература, весь Ремарк, весь Бальзак (думаю, влюблялась я скорее в героев, чем в текст, в язык). Потом уже — «Метель» Сорокина как фантастическое переживание, «Чемодан» Довлатова, который так легко написан о сложном. Сейчас я как раз готовлю книжную полку для «Букмейта» — кажется, среди моих любимых книг почти нет любовных романов. На столе у меня Басё и Исса, а из поэтов-современников я люблю Воденникова, Родионова и Логвинову. Отдельное место — тексты песен СБПЧ (я считаю их поэзией). Возвращаясь к прозе — люблю всего Вырыпаева, которого удалось прочитать или услышать.

С кем из ныне живущих писателей тебе бы хотелось выпить?

С ним же — с Иваном Вырыпаевым. Потому что вся «Практика» — это гениально и больно и написано для меня. Я бы даже молча с ним выпила, потому что не знаю, что я могу ему сказать, кроме «спасибо». И с Татьяной Никитичной, наверное. После того как открылась школа «Хороший текст», я постоянно думаю о том, чтобы поехать поучиться. Наверное, скоро так и сделаю.

Ты сказала, что для тебя важна татарская идентичность и что она влияет на то, что и как ты пишешь. А как она проявляется в отношениях?

У меня в голове есть модель идеальных отношений, которая связана с опытом моей семьи. Мои родители познакомились в школе и поженились, когда маме исполнилось 18. Они всю жизнь вместе, их всегда двое, они до сих пор обнимаются на балконе, когда думают, что их никто не видит. Я хотела бы повторить их опыт, но это уже не вышло, я в этом смысле получилась какая-то другая. Однажды аналитик Splash Машенька (вообще-то она анализирует трафик, но попутно анализирует все подряд) сказала, что я будто уже откололась от традиционного строя, но пока не прикололась к свободному, европейскому. И это правда так: я уже знаю другую свободу, но пока не могу ею пользоваться.

Что такое «другая свобода»?

Это свобода быть другим и быть принятым или не зависеть от того, принят ты или нет. Никогда не жениться или жениться много раз, рожать детей от кого хочется и не думать о том, кто что об этом скажет. Не упираться в гендерные стереотипы, а позволять себе и партнеру распределять ответственность за то, что вы делаете, так, как вам это комфортно (в Татарстане как будто не стоит вопрос, кто зарабатывает деньги и делает карьеру, а кто занимается домом и сидит с ребенком, но на самом деле он есть). Относиться иначе к свободе другого — у меня, например, не получилось полиаморных отношений, хотя я пыталась.

Мир очень быстро меняется, он уже изменился. Еще недавно иметь детей в гей-браках казалось невозможным, как и в принципе заключать гей-браки, теперь у нас есть такие друзья. Тут вопрос «Замуж-то не вышла еще?» пока считается нормальным, но на Западе это уже неэтичное нарушение личных границ. Когда-то наши родители были против того, чтобы жить вместе до свадьбы, теперь они за (потому что «вы ведь совсем не знаете друг друга»). Раньше развод считался провалом, а теперь среди нас и наших друзей есть «большие семьи», в которых люди, имея общих детей, расстались, сохранили (или восстановили) уважительные отношения, создали новые союзы, родили новых детей с другими партнерами и все эти дети вместе празднуют Новый год у одной общей бабушки в Богатых Сабах. Стало возможно ЭКО — легально купить себе искусственное оплодотворение от незнакомого вам анонимного донора, выбрав его по цвету глаз и волос, можно не только в США, но и в России. Люди из нашей страны, а не только тайцы, на которых мы, как дикари, ходим во время отпусков смотреть за деньги, делают операции по смене пола. Как бы мы в Татарстане ни защищали свою традиционность и семейственность, мы не можем делать вид, что этих перемен в мире не существует.