От первого лица. Ленинградская Комсомолка Людмила Цыкина

Эта скромная пожилая женщина — Людмила Александровна Цыкина — уже более полувека живет в Люберцах, в городке «А». Приехала когда-то в гарнизон супругой летчика — да так навсегда и осталась, и наверное, давно уже могла бы считать себя люберчанкой. Но на вопрос «Откуда вы родом?» с гордостью отвечает: «Из Ленинграда!».К моменту начала войны Людмила еще училась: только закончила 9 класс, пошла в десятый. Послушаем рассказ блокадницы:

Фото. Ленинградский школьник у места работы саперов

— Первая блокадная зима была страшной, в нетопленом классе было так холодно, что мы сидели на занятиях, не снимая варежек. Учителя зорко примечали ослабевших от голода учеников, все спрашивали: «Ребята, а вы сегодня ели что-нибудь?». Сами голодные, продолжали вести занятия и еще заботились о нас. А после школы мы, молодежь, шли дежурить на крышах жилых домов. Когда видели, что сверху летят зажигательные бомбы, засыпали их песком.

Ленинградцам в день полагалось 125 граммов хлеба на человека. Проведите эксперимент: отрежьте дома от буханки ломтик такого веса и. просто посмотрите на него. Можно ли, съедая за день только такую скудную пайку, продолжать ходить на работу, убирать дом, учиться, защищать родной город. А если еще учесть, что это был вовсе не такой хороший хлеб, как нынче? ..

Вы знаете, что такое «дуранда»? На нехорошее слово похоже, правда? А на самом деле это — жмых, остатки семян после того, как из них выжали растительное масло. Хлеб из «дуранды» всегда тяжел и влажен, от него и икота бывает, и колики в животе. Но все же это — хлеб.

Фото. Очередь за хлебом, зима 1942

Я худенькая была, как тростиночка. В домашней аптеке сохранилось с довоенных времен несколько таблеток глюкозы — и мы в голод ее съели. Потом принялись за другие сладкие таблетки. Конечно, таблетками сыт не будешь, да и опасно может быть, и мы еще жевали морские водоросли. Пожуёшь-пожуёшь, пока совсем не станет безвкусная слизь, потом выплёвываешь. Обманываешь свой голодный живот: если жевал, значит — наелся!

Мы жили на улице Марата, на Лиговке. Там до войны бегал трамвай, и вдоль рельс посажен был декоративный кустарник, вроде барбариса. Когда по весне уцелевшие при бомбежке кустики дали первую листву, город и ее съел. Люди собирали молодые побеги с листиками, варили и называли эту похлебочку супом. Я тоже ела такой суп и мечтала, чтобы случилось чудо, и в тарелке у меня оказался хоть маленький кусочек маслица.

Фото. Весна 1943 года. Открылась общественная столовая

Чтобы у меня была рабочая, а не ученическая хлебная карточка, я пошла работать в госпиталь медстатистиком. И здесь поняла: нашим раненым мало медицинского ухода. Раны быстрей заживают, если у человека на душе спокойно, если он счастлив и чувствует с нашей стороны любовь. И мы, девчата, любили наших раненых солдат, как братьев! Поддержать старались любым способом: выпускали боевые листки, и даже, несмотря на усталость и голод, провели несколько концертов госпитальной самодеятельности, пели песни, читали стихи.

Был у нас сосед — врач по фамилии Портиков. Он по-приятельски присматривал за моей семьей. Увидев, что мама от голода стала сильно слабеть, сказал: «Накормить мне тебя нечем. Но ты должна знать: если с тобой что случится, твоих детей, и Людмилу, и Валю, я заберу в свою семью, вы мне как родные». Отец-то у нас на фронте был. И вскоре погиб. Мама потеряла последние силы, рыдая над похоронкой.

Как-то после работы я увидела, что маме совсем плохо и вызвала врачей. Но «Скорая» уже ничего не могла сделать — на этой стадии дистрофии человека не вылечишь. К утру я прикорнула над ее постелью, просыпаюсь — а мама лежит бездыханная. Я, девчонка, на своих плечах отнесла ее с третьего этажа вниз в парадную.

А сестру мою Валю врачи взяли в больницу. У нее тоже была дистрофия, но молодость, видно, свое взяла: сестра стала поправляться. Потом мы в госпитале работали вместе. Страшное впечатление времен блокады: идешь на работу, а в холодной полутемной парадной на лестничных клетках лежат штабелями, завернутые в тряпье, как большие куклы, покойники. Наши близкие! Хоронить нет сил ни у кого, да и пока умерший человек еще числится живым, его хлебная карточка может спасти жизнь домочадцам. Потом похоронная команда забирала наших родственников на ипподром, где собирали всех погибших. А оттуда уже дорога одна — в братскую могилу на Пискарёвском кладбище.

Фото. В последний путь – на скрипучей тачке…

Маму я на Пискаревку сама отвезла — на скрипучей двухколесной тачке. У нашего дворника была тачка для разных работ, так на ней многие в ту весну покойников возили. И даже зашла по дороге с ней в церковь на Лиговке. Я-то комсомолка была, а мама — человек верующий. Господи, как там было пусто и холодно! И в ожидании последнего пути тоже лежали в саванах мертвые ленинградцы.

Фото. Ленинградцы у карты боевых действий

Эвакуации я дождалась в январе 43-го. В дорогу — только сухарь да госпитальное одеяло. Я легла на дно фургона, который должен был ехать по ладожскому льду. А прямо на меня посадили одну даму, зубного врача. Думали — просто одеяла лежат, я такая худая была, что непонятно было, есть там, в одеялах, человек, или нет. Пробовала голос подать, да где там. Ослабела очень, даже закричать не могу. Так и ехала. Помню темноту, привалившуюся ко мне опухшую от голода «стоматологиню», гул самолетов, которые прилетели нас над Ладогой бомбить, и запах. Запах мокрой шерсти от старого одеяла и еще — керосина. У моей спутницы с собой маленькая керосиночка была, керосином пахло будь здоров как!

Привезли нас в воинскую часть. Солдаты накормили нас, но предупредили много не есть: если голодал, то тянет слопать целый котелок каши сразу, а это — смерть. Уступили нам койки с соломенными тюфяками — поспать. А потом — дорога дальняя, в Воронежскую область, на станцию Кантемировка. После короткого лечения нас, 28 ленинградских девчат, отправили на Украину, оттуда в Румынию, потом в Болгарию. День Победы мы встретили уже в Венгрии, в городе на левом берегу Дуная.

Со своим будущим супругом Михаилом, военным летчиком, я познакомилась в болгарском городе Пловдив на танцах в Доме офицеров. Миша был видный парень: статный, симпатичный, да еще и Герой Советского Союза. Я, пигалица, робела перед ним. Спасли ситуацию танцы. После нескольких встреч я поняла: влюбилась насмерть! Миша — тоже. Что же, так тому и быть! Меня ждала после войны судьба обычной офицерской жены.

Фото. Самолет Ла-5. На таком воевал Михаил Цыкин

После войны Михаила перевели в Туркмению, в город Красноводск. Я за глаза его называла «Муховодском». Там такие мухи водятся, крупнее нашего шмеля. Все наше семейное имущество было — узенькая коечка в комнатушке офицерского общежития. Я сама из марли шила занавески на окна, сама соорудила матрас из верблюжьей шерсти, сама гоняла из казармы полчища громадных степных тараканов. Здесь их морить не принято, говорят, тараканы к богатству! Какое там богатство: поднакопив денег, мы смогли купить себе лишь шёлковое одеяло. Но не было на свете людей, счастливее нас! Мы — выжили, выстояли, преодолели войну. Значит, будем жить!

Фото. Люся и Михаил Цыкины в 1960-е годы

Цыкин Михаил Дмитриевич — командир звена 31-го истребительного авиационного полка 295-й авиационной дивизии 17-й воздушной армии 3-го Украинского фронта, лейтенант. Совершил четыреста тридцать семь боевых вылетов; в шестидесяти восьми воздушных боях лично сбил пятнадцать и в группе шесть самолётов противника. Указом Президиума Верховного Совета СССР от 18 августа 1945 года за образцовое выполнение боевых заданий командования на фронте борьбы с немецко-фашистским захватчиками и проявленные при этом мужество и героизм лейтенанту Цыкину Михаилу Дмитриевичу присвоено звание Героя Советского Союза.

После войны отважный лётчик-истребитель продолжал службу в ВВС. С 1967 года полковник Цыкин М.Д. — в запасе, а затем в отставке. Жил в городе Люберцы Московской области. До ухода на заслуженный отдых работал на машиностроительном заводе. Умер 29 мая 1993 года.

Награждён орденом Ленина, 2 орденами Красного Знамени, орденом Александра Невского, 2 орденами Отечественной войны 1-й степени, 2 орденами Красной Звезды, медалями, югославским орденом «Партизанская Звезда» 1-й степени.