Александр Данилов Богомолье

Несколько лет я под­ра­ба­ты­вал ноч­ным сто­ро­жем в муж­ском мона­стыре. Одна­жды после десяти вечера позво­нили в калитку. На тер­ри­то­рии свя­той оби­тели тогда нахо­ди­лось и Духов­ное учи­лище. По бла­го­сло­ве­нию бла­го­чин­ного мона­стыря отца Марка врата закры­ва­лись ровно в десять вечера. И после десяти обычно зво­нили запоз­дав­шие семи­на­ри­сты. Как пра­вило, я под­хо­дил к калитке и спра­ши­вал: «Кто там?» и, если это был семи­на­рист, мед­лил откры­вать, вор­чал, как ста­рый бедо­лага. Были семи­на­ри­сты, кото­рые пер­вый раз опаз­ды­вали за время своей учёбы, такие нерв­ни­чали, настой­чиво про­си­лись впу­стить их, и, если в их голосе зву­чало раз­дра­же­ние, таких я из вос­пи­та­тель­ных сооб­ра­же­ний не впус­кал. Пусть помы­ка­ются, поскор­бят – умнее будут. Тут я упи­вался вла­стью и своим поло­же­нием ноч­ного сто­рожа. И вот после десяти вечера позво­нили. Под­хожу к калитке, спра­ши­ваю: «Кто там?» и слышу при­ят­ный вкрад­чи­вый голос:

– Молит­вами свя­тых отец наших, Гос­поди Иисусе Хри­сте, Боже наш, поми­луй нас.

Услы­шав эту мона­ше­скую молитву, я без вся­ких рас­суж­де­ний откры­ваю врата и вижу перед собою милого мужичка.

– Хочу пора­бо­тать у вас во славу Божию труд­ни­ком [2] . Нужны ли вам рабо­чие? Я и сто­ляр, и сле­сарь, и меха­ник. Я мастер на все руки.

Свет от фонаря осве­щал его лицо с мяг­кими чер­тами, из-под козырька выби­ва­лась жидень­кая прядь седых куд­ря­шек, на под­бо­родке сияла неболь­шая с про­се­дью бородка.

– А почему же труд­ни­ком, почему же не мона­хом? – ехидно спра­ши­ваю мужичка. Был он при­зе­ми­стого роста, суту­ло­ва­тый, с доб­рыми лас­ко­выми гла­зами. Такие мужички оста­лись, быть может, лишь в рус­ских народ­ных преданиях.

– Мона­хом не-е‑е! Во славу Божию пора­бо­тать хочу!

Лицо его све­ти­лось, был он прост и весел. Веяло от него рус­ским духом, рус­ской народ­ной сказ­кой. По таким людям я страшно соску­чился, таких людей в нынеш­нее быст­ро­теч­ное время оста­лось мало.

Я отвёл этого чело­века к сто­ро­же­вой будке и доло­жил бла­го­чин­ному. Отец Марк рас­по­ря­дился стран­ника накор­мить и дать ему ноч­лег в гости­ной ком­нате, а утром при­нял его в мона­стырь в каче­стве труд­ника. Этого чело­века звали Нико­лаем, а фами­лия его была Петуш­ков. По воле Божией мы с ним подру­жи­лись. Его часто ста­вили в ноч­ное время читать Псал­тирь, и в длин­ные зим­ние ночи он рас­ска­зы­вал мне о своей горе­мыч­ной жизни: о труд­ном дет­стве, о своих мытар­ствах и стран­ствиях, о своих духо­нос­ных наставниках.

Бра­тия мона­стыря окре­стила Нико­лая Петуш­кова бол­ту­ном и вру­ниш­кой, а я слу­шал его сказки, затаив дыха­ние. Несмотря на их наив­ную про­стоту, отра­жа­ется в них, думаю, дух нашего вре­мени – быть может, мы устали от повсе­днев­ной дей­стви­тель­но­сти и хотим чего-то большего?

Домик для сто­рожки мона­стырю пода­рил один из меце­на­тов города, зани­ма­ю­щийся мно­го­про­филь­ным биз­не­сом, в част­но­сти, стро­и­тель­ством дере­вян­ных домов. Летом при­слали бри­гаду из четы­рёх чело­век и за неделю соору­дили чудес­ной тере­мок с высо­кой двух­скат­ной кры­шей, в новой сто­рожке было и про­сторно, и уютно, и тепло, а глав­ное, дыша­лось легко – в ста­рой тес­ной каморке воз­дух все­гда стоял у нас почему-то спёр­тый, а в новом тере­мочке, собран­ном из сос­но­вых брё­вен, воз­дух – изу­ми­тельно янтар­ный – уместно заме­тить, что мона­стырь нахо­дится на высо­ком берегу Волги.

В левом углу от входа уста­но­вили в тере­мочке рез­ной крас­ный угол и поста­вили в нём ста­рин­ную Вла­ди­мир­скую икону Божией Матери XVI века, неболь­шую, раз­ме­ром с тол­стую книгу. Ико­но­писцы мона­стыря её отре­ста­ври­ро­вали, поэтому она сияла на свету от лака. Над окном, направ­лен­ном в сто­рону врат, пове­сили днев­ную люми­нес­цент­ную лампу, на потолке закре­пили белый пла­фон, уста­но­вили новую розетку, даже купили новый све­тиль­ник – он стоял у нас всё время на столе. Также купили элек­трон­ные часы, малень­кий кипя­тиль­ник для при­го­тов­ле­ния чая, сто­ляр выстро­гал ещё и широ­кую лавку, на кото­рой было удобно лежать – сло­вом, создали все усло­вия и для чтеца, и для сто­рожа, и сде­лали всё это по любви.

Чтеца Псал­тири назна­чали из числа бра­тии и труд­ни­ков. Он при­хо­дил в пол­ночь и молился до 5.30 утра, потом ему в обя­зан­ность вме­няли обхо­дить кельи и будить братию.

И вот в сле­ду­ю­щее моё дежур­ство после зна­ком­ства с милым мужич­ком при­ко­вы­лял ко мне вече­ром в сто­рожку хро­мо­но­гий инок Арте­мий и сокру­шённо говорит:

– Андрей, сего­дня читает Псал­тирь Нико­лай Петуш­ков. Ох и болту-ун! Ты не слу­шай его.

– А с чего это он бол­тун, зави­рает что ли?

Слова отца Арте­мия меня заин­три­го­вали – что это за сказки такие? И я с нетер­пе­нием ожи­дал Нико­лая в сторожке.

На дворе сто­яло бабье лето, поэтому Петуш­ков явился в одном пиджачке, без кар­туза – на голове зияла плешь, глад­кая, как бильярд­ный шар. Пер­вое время он со мною раз­го­ва­ри­вал насто­ро­женно, читал строго Псал­тирь и помян­ник, а ближе к утру в тере­мочке нари­со­вался все­гда улы­ба­ю­щийся отец Иоанн, кото­рому не спа­лось, мяг­кий и доб­рый, рас­по­ло­жил нас к себе; и Нико­лай как-то есте­ственно, как само собою разу­ме­ю­ще­еся, начал рас­ска­зы­вать нам о своей жизни:

– Жизнь моя, скажу я вам, была не слад­кой. Почему жизнь моя была горька, и не только моя, но и в дру­гих семьях зелё­ный змий не даёт покоя, и люди тер­пят несча­стья? На почве пьян­ства стра­дает очень много людей так же, как и я постра­дал. В семьях, в кото­рых пьют, про­ис­хо­дят убий­ства, наси­лия, грабежи.

Мой отец почти всю свою жизнь про­ра­бо­тал води­те­лем на гру­зо­вых авто­мо­би­лях. Одна­жды он позна­ко­мился с моей мамой – Лав­ро­вой Вален­ти­ной Алек­се­ев­ной. И она вышла за него замуж. Пона­чалу они жили хорошо. Он ста­рался не пить, сдер­жи­вал себя. Любил играть на баяне, петь песни, отно­сился к маме с любо­вью и неж­но­стью. А как она забе­ре­ме­нела, начал пьян­ство­вать. Кто-то из его род­ствен­ни­ков стал нашёп­ты­вать про­тив моей мамы. Когда отец напи­вался, он гово­рил ей вся­кие гадо­сти и бил её, и не про­сто бил, а пинал ногами. Послед­ствия этих драк были ужас­ными. Нача­лись преж­де­вре­мен­ные роды. Маму отвезли в роддом.

Выта­щили меня из чрева в тяжё­лом состо­я­нии. Серд­це­би­е­ние моё оста­но­ви­лось. Маме ска­зали, что жить оста­лось мне совсем недолго… до тех пор, пока не умрёт мой мозг. В те далё­кие вре­мена в Рос­сии мик­ро­хи­рур­гия была ещё не раз­вита. Ска­зали, что необ­хо­димо послать в Москву запрос, вызвать из Москвы док­тора для опе­ра­ции. Необ­хо­димо было сде­лать мне укол в сердце, чтобы у меня воз­об­но­ви­лось кро­во­об­ра­ще­ние. Но эта опе­ра­ция не гаран­ти­ро­вала мне жизни. У мамы спро­сили её согла­сие, и она под­пи­сала бумагу, чтобы меня про­опе­ри­ро­вали. Врачи тут же позво­нили в Москву. Быстро при­е­хал кар­дио­лог. У него был сак­вояж с инстру­мен­тами. Меня тут же про­опе­ри­ро­вали. Сде­лали ещё какие-то уколы. Потом под­клю­чили все аппа­раты, чтобы про­ве­рить моё сердце. И вот моя мама рас­ска­зы­вает, что сна­чала появи­лись у меня в сердце какие-то шумы, потом сердце моё стало посте­пенно рит­мично сту­чать. Я что-то резко выкрик­нул, а когда у меня откры­лось дыха­ние, запла­кал. Меня вывели из тяжё­лого состо­я­ния. Я начал дышать! Пона­чалу был поси­нев­шим, а когда моё сердце стало рабо­тать, покрас­нел. Плачу, а мед­пер­со­нал со сле­зами на гла­зах раду­ется. Они сохра­нили мне жизнь!