НАЧАЛЬНИК МОСКОВСКОЙ СЫСКНОЙ ПОЛИЦИИ А. Ф. КОШКО ⁠ ⁠

Аркадий Францевич Кошко родился в 1867 г. в семейном имении Брожка Минской губернии. Отец его, Франц Казимирович Кошко служил в Могилевской палате гражданского суда и имел чин коллежского секретаря. Мать — Констанция-Пульхерия Карловна, урожденная Бучинская. Выбрав карьеру военного, Аркадий в 1888 г. закончил Казанское пехотное юнкерское училище и получил назначение в полк, расквартированный в Симбирске. С детства он зачитывался детективными романами и понял со временем, что его истинное призвание — криминалистика.

В начале 1894 г. Кошко подал в отставку и в марте был принят рядовым инспектором в рижскую полицию. Но уже в 1900 г. Кошко назначается начальником рижского сыскного отделения. «В ту пору я был новичком в сыскном деле, — отмечал в своих очерках Аркадий Францевич,- а потому не без робости принял это назначение» Деятельность Кошко на этом посту была успешной, он удачно проводил самые разные дела: от поимки банды убийц и грабителей во главе с Карлом Озолиныпем до разоблачения короля карточных шулеров Ракова, фальшивого «испанского графа Рокетти де ля Рокка». Во время волнений 1905 г. Кошко уже пришлось думать о безопасности своей семьи: немало уголовников мечтали, пользуясь революционной неразберихой, поквитаться с «лелькунгс Кошкас» (главным начальником Кошко). Поэтому одно время Аркадий Францевич служил заместителем начальника полиции в Царском Селе, но вскоре был переведен в столицу, получив назначение на должность заместителя начальника санкт-петербургской сыскной полиции.

За время, проведенное в Санкт-Петербурге, Аркадий Францевич усовершенствовал свои профессиональные познания в области криминалистики, юриспруденции, приобрел известность опытного сыщика и организатора сыскного дела. Но настоящая известность, всероссийская и даже европейская, пришла к нему в московский период службы, начавшийся в 1908 году. Именно в Москве развернулся сыскной гений Кошко.

1908 год был переломным не только в карьере Аркадия Францевича, но и во всей организации уголовного розыска в Российской империи. Сыскные отделения появились уже в последние десятилетия XIX в., но действовали они лишь в обеих столицах и некоторых крупных городах. 6 июля 1908 г. был принят закон «Об организации сыскной части», гласивший: «В составе полицейских управлений Империи образовать сыскные отделения четырех разрядов для производства розыска по делам общеуголовного характера как в городах, так и в уездах». Всего было создано 89 сыскных отделений. «Инструкция чинам сыскных отделений» (принята 9 августа 1910 г.) установила, что они «имеют целью своей деятельности негласное расследование и производство дознаний в видах предупреждения, устранения, разоблачения и преследования преступных деяний общеуголовного характера». Начальник сыскного отделения подчинялся «в общем порядке службы полицмейстеру по принадлежности», а в Москве и Санкт-Петербурге — градоначальникам

Подлоги, вымогательство, получение взяток, перерасходование средств, слабый надзор за подчиненными, запущение дел — вот какой «стиль управления», получивший название «рейнботовщина» (по имени генерала А. А. Рейнбота, градоначальника Москвы с января 1906 по ноябрь 1907 г.), выработался у московской администрации. После многочисленных жалоб обывателей и нескольких «малых» ревизий, проводившихся в основном прокуратурой, в Петербурге поняли, что дела в Москве идут скверно и нужно послать туда ревизора с широкими полномочиями. По мнению сенатора Гарина, задача Рейнбота сводилась лишь к тому, чтобы «поддержать и укрепить добрые начинания своих достойных предшественников — Трепова и Власовского. Генерал Рейнбот оказался, однако, администратором иного закала, и за два года его управления Москвой преследуемая до него и частью даже вовсе изгнанная из местного полицейского обихода взятка вернулась обратно и цепкой паутиной окутала обывательскую жизнь Первопрестольной столицы». В ходе ревизии добрая половина чинов московского градоначальства (включая Рейнбота) была не только изгнана со службы, но и предана суду. Была уволена и значительная часть чинов сыскной полиции, поскольку «агенты распустились, чиновники бездельничали, и столичная шпана, учтя столь благоприятную конъюнктуру, обнаглела до крайности». Сенатор Гарин вынес суровое заключение: «Я признал необходимым возбудить предварительное следствие против московского брандмайора надворного советника Гартье по обвинению в растрате и уничтожении документов и против начальника московской сыскной полиции коллежского советника Моисеенко по обвинению в превышении власти, бездействии оной, растратах и присвоении казенных денег, взяточничестве, вымогательстве и целом ряде других преступлений». Ревизия отметила и «совершенную неспособность и нерадивость этого исключительного по лени чиновника».

Приблизительно через год Кошко удалось вполне наладить дело. При каждом из московских полицейских участков состоял надзиратель сыскной полиции, имевший под своим началом трех-четырех постоянных агентов и сеть агентов- осведомителей, вербовавшихся, как правило, среди жителей данного полицейского района. Несколько надзирателей объединялись в группу во главе с чиновником особых поручений сыскной полиции. Он не только ведал участковыми надзирателями, их агентами и осведомителями. Он же еще имел свой особый штат секретных агентов и с их помощью контролировал деятельность надзирателей. Чиновники и надзиратели состояли на государственной службе, агенты и осведомители служили «по вольному найму» и вербовались из числа дворников, извозчиков, горничных, приказчиков, телефонисток, актеров, журналистов, кокоток и др. Некоторая часть агентов получала определенное жалование, но большинство вознаграждалось устройством — с помощью полиции — на какую-нибудь казенную или частную службу. Выдавались им и бесплатные железнодорожные и даже театральные билеты.

За деятельностью чиновников для особых поручений наблюдал лично Кошко, имея для контроля за ними около 20 секретных агентов. Имена и адреса этих агентов были известны только ему, с ними он встречался исключительно на конспиративных квартирах, которых у начальника угрозыска имелось три. С помощью этих тщательно подобранных секретных агентов Кошко мог наблюдать за поведением любого из своих подчиненных, не возбуждая в нем никаких подозрений. Среди секретных агентов «была и старшая барышня с телефонной станции, довольствовавшаяся театральными и железнодорожными билетами, коробками конфет и духами; был и небезызвестный исполнитель цыганских романсов, вечно вращашийся в театральном мире; было и два метрдотеля из ресторанов, наблюдавших за кутящей публикой, и агент из бюро похоронных процессий, и служащие из Казенной палаты, Главного почтамта и пр.».

Один агент проверял другого и одновременно сам подвергался тайной проверке. Но жизнь показала всю необходимость подобного метода. Зачастую поступала, например, информация о появлении очередного клуба-притона, где шулеры беспардонно обыгрывали в «железку» доверчивых посетителей. Кошко отдавал приказ надзирателю района прийти с ночным обходом в этот клуб и в случае обнаружения азартной игры закрыть его. Надзиратель делал обход, потом еще один, но запрещенной игры не оказывалось. Кошко приказывал чиновнику для особых поручений проверить действия надзирателя, и бывало, что сведения чиновника совпадали с рапортом надзирателя, между тем как жалобы на притон продолжались. Тогда Кошко привлекал своих секретных агентов, и обнаруживалась преступная корысть и надзирателя, и чиновника: «Надзиратель заблаговременно извещал хозяина притона о предстоящем обходе и, получая за это соответствующую мзду, делился с чиновником». Иногда надзиратели ленились, относились спустя рукава к порученному делу или сочиняли всякие небылицы, чтобы показать свою энергию и старание. С помощью «контроля над контролем» удалось убедить чинов сыскной полиции, что начальник ее в курсе всего происходящего, и серьезно подтянуть их.

Всегда находились люди, которых Аркадий Францевич не без юмора называл «агенты-любители». Бывало, что воры, не поделившие добычу, присылали кляузные письма, жалуясь друг на друга; скупщик краденого, снедаемый завистью к «коллеге по ремеслу», являлся в полицию и с удовольствием «сдавал» конкурента. И, конечно, честные (или почти честные) обыватели, желавшие заработать 5, 10 и даже 25 руб., приходили к Кошко и предлагали сообщить данные по очередному делу, ставшие им известными случайно (или не случайно).

Еще в первые месяцы работы в Москве элементы своей системы Кошко опробовал на железной дороге. На московском железнодорожном узле вспыхнула эпидемия краж. Крали все: от пассажирского багажа до груженых товарных вагонов. На Николаевской дороге уворовали целый паровоз, загнали его на запасной путь и разобрали по частям. Борьба с преступностью на железных дорогах была возложена на Жандармское полицейское управление железных дорог. Но московский губернатор генерал В. Ф. Джунковский обратился за помощью и к Аркадию Францевичу.

Кошко решил начать с Николаевской железной дороги, соединявшей Москву со столицей империи: «Ряд моих гласных агентов был принят на дорогу и начал подвизаться на разных мелких должностях по службам движения, пути, сборов и т. д. «. Кроме того, Кошко пристроил на службу 10 тайных агентов, о которых знал лишь он сам. Тайные агенты следили за гласными. К концу третьего месяца операции были изобличены, арестованы и преданы суду 50 человек из состава мелких служащих. Дела их объединили в один процесс — сенсационный не только для Москвы, но и части России. Прекращение железнодорожных краж сильно разгрузило сотрудников угрозыска. Ведь краденые товары обычно сбывались в Москве, и немало сил и времени уходило на их розыск.

Успешным средством борьбы с московским отребьем и заезжими «гастролерами» Кошко сделал облавы, проводившиеся по заранее продуманным планам. В те годы «окрестная шпана» стягивалась в Первопрестольную к Рождеству, Пасхе, Троице и Духову дню для совершения самых дерзких и крупных краж и иных преступлений. «Помню, что в первый год моего пребывания в Москве я на Рождестве чуть не сошел с ума от огорчения,- вспоминал Кошко. — 27 декабря было зарегистрировано до шестидесяти крупных краж с подкопами, взломами, выплавливанием несгораемых шкафов и т. п., а о мелких кражах и говорить нечего: их оказалось в этот день более тысячи. Из этих цифр явствовало, что город наводнен мазурьем и мне надлежит вымести из него этих паразитов». Частичные, мелкие облавы проблемы не решали: обычно при приближении наряда полиции преступники скрывались; если попадались лица, не имевшие права жительства в столицах, то будучи отправленными в родные места по этапу, они вскоре бежали оттуда и вновь появлялись в Москве. Кошко прибегнул к крупным облавам, проводимым три- четыре раза в год.

День и час облавы сохранялись в строжайшей тайне, и это было особенно трудно, поскольку в операции принимали участие свыше 1 тыс. чинов сыскной и наружной полиции. Дней за пять — десять до больших праздников Кошко приказывал своим надзирателям, чиновниками и агентам собраться в полиции часам к 7 вечера якобы для ознакомления с новым циркуляром или для получения общих указаний по очередному сложному делу. Собравшимся объявлялось, что сегодня ночью — облава, после чего запрещалось не только выходить из помещения, но даже разговаривать по телефону. В то же время градоначальник по просьбе Кошко отряжал 1 тыс. городовых, 50 околоточных, 20 приставов и их помощников. Глухой ночью все стягивались в один исходный пункт (часто во дворе при жандармском управлении), получали подробные инструкции, и облава начиналась.

Для большей эффективности отряды следовали шагом до определенного места, затем переходили на бег и молниеносно оцепляли намеченный район, квартал или группу домов, подлежащих осмотру. Сам Кошко выезжал на место действия на автомобиле в сопровождении трех-четырех хроникеров московских газет (редакции извещались за час до начала облавы). В ходе облавы вся «клиентура» разбивалась «на людей с неопороченными документами и на тех, у кого документы либо не в порядке, либо отсутствуют вообще». Первых оставляли в покое, вторых отправляли в полицейские участки. Подобные ситуации особенно частыми были при облавах в Кулаковских домах у Хитрова рынка — огромных каменных сараях, сдававшихся под ночлежки. Хозяевами отдельных квартирок зачастую были скупщики краденого, тайные винокуры, мошенники, а жильцами — не только «коты», шулеры и жулики, но и просто несчастные, опустившиеся люди, порой бывшие интеллигенты. Приведенных в участки поили в 6 часов утра чаем, каждому выдавался фунт хлеба и кусок сахару. Днем им выдавалось тюремное белье, обувь и одежда, и они препровождались в сыскную полицию.

Предпраздничные облавы дали свои результаты: на четвертый год пребывания Кошко в Москве на Пасху не было зарегистрировано ни одной крупной кражи!

Развитие телефонной сети в Москве существенно помогало сыщикам. Необходимую оперативную информацию в прокуратуре или наружной полиции можно было теперь получать, не выходя из служебного кабинета. Правда, появились и неожиданные проблемы. Порой начальника сыскной полиции беспокоили даже ночью по нелепейшим поводам.

В те годы в московской сыскной полиции началось активное использование собак-ищеек, для чего был создан питомник. «Несколько дрессированных собак, — замечает Аркадий Францевич, — не раз были использованы моими агентами для розыска, и два-три преступления, удачно раскрытых, благодаря чутью и нюху знаменитого Трефа, создали этой собаке широкую популярность в Москве». Доберман-пинчер Треф (вожатым его был околоточный надзиратель Дмитриев) стал героем самых невероятных историй, ходивших среди москвичей. В журнале «Вестник полиции» имелась постоянная рубрика «Полицейская и сторожевая собака», регулярно появлялись там и заметки о подвигах Трефа.

При московской сыскной полиции имелся так называемый летучий отряд из 40, примерно, человек. «В него входили специалисты по разным отраслям розыска. В нем имелись лошадники, коровники, собачники и кошатники, магазинщики и театралы — названия, происходящие от сферы их деятельности». Такое подразделение признавалось необходимым, поскольку, «во-первых, кражи резко отличаются друг от друга способами их выполнения, а, во-вторых, места сбыта ворованного различны».

Результаты трудов Кошко и его сотрудников перечеркнул «славный Февраль» 1917 года. Накануне переворота в тюрьмах и других местах заключения содержалось всего около 155 тыс. человек. Уже 27 февраля 1917 г. все тюрьмы Санкт-Петербурга были разгромлены, а преступники выпущены на свободу. Повсюду жгли полицейские управления, архивы, тюрьмы, охотились за руководящими полицейскими чинами, сотрудниками угрозыска, тюремным персоналом. Опустели тюрьмы в Москве и других городах. В местах лишения свободы осталась примерно треть от тех, кому полагалось там пребывать. Уже 2 марта возглавленное А. Ф. Керенским Министерство юстиции опубликовало декларацию о полной амнистии по всем политическим делам. 14 марта Министерство распространило амнистию на осужденных по военному ведомству, а 17 марта был обнародован документ об общеуголовной амнистии: на свободу выходили «урки» и «жиганы». Находившиеся в бегах и освобожденные во время беспорядков уголовники получали в случае добровольной явки с повинной сокращение срока наполовину. А желавшие служить в армии, на фронте и вовсе освобождались из заключения для прохождения службы. В лучшем случае все это отребье просто разбегалось, в худшем — принималось за грабежи и убийства, прихватив оружие из воинских частей.

Если в Москве за март- август 1916 г. в общей сложности было совершено 3618 преступлений, то за тот же период 1917 г. — 20268. Число убийств увеличилось в 10 раз, грабежей — в 14 раз

Но в ноябре 1920 г. красные захватили Крым. И снова начался исход из России, на этот раз — через Севастополь в Турцию.

Новое бегство — теперь уже во Францию, где в 1923 г. Кошко было предоставлено политическое убежище. В эти годы Аркадий Францевич как бы продолжает бороться с преступным миром, но уже не в своем служебном кабинете, не в ходе облав и хитроумных операций, а на страницах печати. Он скончался 24 декабря 1928 г. и похоронен на одном из городских кладбищ Парижа, расположенном в пригороде Сент-Уан.

8.9K постов 38K подписчиков

Для авторов

- уважение к читателю и открытость

- регулярность и качество публикаций

- умение учить и учиться

- бездумный конвейер копипасты

- публикации на неисторическую тему / недостоверной исторической информации

- простановка тега [моё] на компиляционных постах

- неполные посты со ссылками на сторонний ресурс / рекламные посты

- видео без текстового сопровождения/конспекта (кроме лекций от профессионалов)

Для читателей

- дискуссии на тему постов

- уважение к труду автора

- личные оскорбления и провокации

- неподкрепленные фактами утверждения

Спасибо. Как не хватает таких Кошко в современной России!

Есть в Нижнем писатель историк Свечин Н. тоже очень интересно раскрывает тему дореволюционной деятельности правоохранительных органов.

Вот за такое люблю пикабу

У меня кстати есть книга о его расследованиях. так сильно я зачитывался, только читая про Шерлока Холмса :D

Несчастные приключения Василия Баранщикова мещанина из Нижнего Новгорода в Америке, Азии и Европе⁠ ⁠

1780 года, в январе месяце, взял Василий Баранщиков от городового магистрата на год паспорт и поехал в Ростов с кожевенным своим товаром на ярмарку. Там продал он свой товар за 175 рублей и получил деньги, но эти деньги у него были украдены, и он, печалясь о покраже, продал в Ростове двух своих лошадей за 40 рублей и нанял в Санкт-Петербурге попутного извозчика за 15 руб. в намерении поправить свое состояние, вступя к кому-нибудь в услужение.

Нанялся у коллежского советника Василия Петровича Головцына с компаниею ехать на собственном их корабле с мачтовым лесом к французским берегам города Бордо и Гавр матросом с зарплатою кроме пищи на каждый месяц по десяти рублей.

Из Кронштадта в сентябре 1780 года отправились Балтийским морем и приплыли в Зунд (пролив между Скандинавским полуостровом и островом Зеландия), владения Короля Датского, к Копенгагену уже в исходе ноября месяца, где остановясь, надлежало капитану корабля для восмидесяти человек матросов, запастись водою и съестными припасами, сушить сухари и прочее.

12 декабря 1780 года с корабля отпущен был он, Баранщиков, с другими матросами в город Копенгаген для покупки себе необходимого и, идучи из города один на свой корабль, зашел в питейный дом под вечер, как свойственно русскому человеку, выпить пива, где увидел двух человек датчан, которые приветствовали его, говоря с ним своим языком; но он не разумел и отвечал им одними знаками, что пора ему идти на свой корабль. Те двое датчан увидели, что он россиянин, и с чрезвычайною ласкою просили его пить водку и пиво, и он у них пил. Прошло не более получаса, как явился неизвестный, который, увидев его, Баранщикова, стал говорить весьма чисто по-русски: «Здравствуй, брат! Здорово ль ты живешь? Откуда и куда плывете?» Потом стал угощать; прошло уже часа два ночи, и тогда в питейном доме никого, кроме их обоих, не осталось. Баранщиков по такому случаю спросил его: «Откуда ты, брат, и как твое имя?» На что тот сказал: ”Я русский из Риги и сюда приехал на галиоте рижского купца Венедикта Ивановича Хватова”. Стал его, Баранщикова, звать на их корабль. Он отговаривался, что надобно сухари сушить и что за отлучку будет наказан; но потом согласился пойти с ним вместе на их корабль, и так все четверо из питейного дома пошли и часа в три ночи, пришедши к пристани, переехали на шлюпке и взошли на корабль, где тотчас свели его, Баранщикова, в трюм и приковали за ногу к стене корабля.

Увидел пришедшего к нему обманщика, который стал говорить: «Вот, брат, попался в гости. Не бойся, тебя везут в Америку, и будет житье доброе, весьма много там алмазов и яхонтов, и не опасайся ничего; я и сам лет пятнадцать странствовал и так же, как и ты, был отвезен, но ныне, слава Богу, вместе с двумя хозяевами датчанами, ты видишь, что на корабле нашем нагружено железо, пенька, лен и прочее; теперь я тебе откроюсь: мое имя Матяс, или Матвей, и я родом поляк; тебе же ничего не будет, и как только, снявшись с якоря, проплывут воды датского владения, то тебя раскуют; они отсюда не далее тридцати верст”.

На датском корабле из Копенгагена плыли они Северным океаном более пяти месяцев, не заходя никуда и не видев с корабля своего земли и никаких островов; ибо только единожды в ясную погоду на левой стороне заметили стоящие в английском канале (Ла-Манш) на якорях корабли весьма в дальнем расстоянии и в июне 1781 года приплыли в Америку к острову Санкто-Томас (о-в Сент-Томас (ныне принадлежит СIIIА) в группе Виргинских островов).

Сей остров владения датского: там обучали его владению ружьем месяцев около двух и производили жалованья в сутки по 12 штиверов 8 датской серебряной монеты, перемешанной с медью, а каждый штивер на российские деньги стоит 2 копейки. Сверх жалованья производили печеного хлеба по фунту самого плохого, по их названию шкофта, гораздо хуже нашего российского, да и черен, ибо состоит из произрастания, называемого датчанами платна банана, и варили кофий всякое утро по нарочитой 9 чашке с сахарным песком; банана очень сытна, можно есть, кроме сырой, соленую, вареную, печеную и жареную.

Баранщиков никак не мог приобыкнуть к датскому языку и сделался непонятен в ружейном учении, за что хотя его товарищей рекрут часто бивали палками, но он был извиняем и не был бит чрез два месяца вместо чего, однако же, из оного острова променяли его в острова испанского владения Пуэрто-Рико.

В Пуэрто-Рико служил он при кухне генеральской в черной работе, то есть рубил дрова, чистил кастрюли и котлы, носил воду и другие исправлял работы около полутора года, то есть до половины 1783. Как скоро привезен он был в Пуэрто-Рико, то его заклеймили (татуировали) маленькими железными машинками, с иглами сделанными и натертыми порохом на левой руке:

1) святою Мариею, держащею в правой руке розу, а в левой тюльпан, 2) кораблем с опущенным якорем на канате в воду, 3) сияющим солнцем, 4) северною звездою, 5) полумесяцем, б) четырьмя маленькими северными звездами, 7) а на кисти той левой руки восьмиугольником, 8) клеймом, означающим 1783 год, 9) буквами М. Н., то есть Мишель Николаев, или Михайло Николаев.

Научась говорить по-испански он вопрошен генеральскою супругою: «Есть ли у тебя отец и мать и нет ли жены?» Тогда он, став пред нею на колени и проливая слезы, отвечал ей для приведения в жалость, что он имеет отца, мать, жену и троих маленьких детей. Великодушная госпожа, сжалившись на его состояние, обещала ему у своего супруга испросить свободу, что в скором времени и исполнила.

Ему дан паспорт печатный на испанском языке, в котором он именован: московитин Мишель Николаев — и награжден от генерала 10 песодорами 14 монетою испанскою, по российскому счету тринадцатью рублями. С тем паспортом нанялся в Пуэрто-Рико на итальянском купеческом корабле в Европу плыть, в Геную, матросом и на том корабле плыл Северным океаном около трех месяцев.

1784 года, в январе месяце схвачены они были в океане тунисскими разбойниками, живущими в Африке. По разделении добычи четырех человек принужденно обрезали в магометанскую свою веру, в том числе и его, Баранщикова, и заклеймили солнцем на правой руке железною дощечкою с иглами, натертою порохом. Он достался корабельному капитану Магомету, и нарекли ему имя Ислям.

Из Северного океана проехали они чрез пролив Гибралтарский, Средиземное море, Архипелаг, или Морею, острова Кандию и Кипр в Турцию и пристали в заливе Кательском в порте города Вифлеема, продолжая путь с лишком два месяца. Капитан Магомет имел свое жилище в городе Вифлееме, у которого служил он, Баранщиков, с лишком год и восемь месяцев.

Наконец вздумал он от Магомета-паши в печали о своем отечестве, жене и малолетних троих детях, бежать в Россию; но как от Магомета-паши ушел он, не взяв у него ничего и не зная дороги, куда идти, то и пойман был на третий день турками и приведен к нему, Магомету-паше, за что больно был бит по пятам палками и не мог ходить более месяца, но ползал.

Как скоро выздоровел, пошел на корабельную пристань города Вифлеема и, увидя на одном корабле греческий флаг, пришедши к хозяину греку Христофору, рассказал все свои несчастии на турецком языке, не зная по-гречески; грек Христофор, услышавши, что он россиянин и злополучный человек, принял в уважение его и наставлял: «Так как ты живешь у богатого господина, то отнюдь ничего из дому не бери; приходи же ко мне на корабль чрез четверо суток ночью часа в два, и как будет ветер благополучный, то мы, снявшись с якоря, пойдем прямо в море». За отвоз же с него ничего не требовал, кроме одного услужения на корабле в матросской должности до Царь-града (Стамбул).

Грек Христофор по прибытии н Константинополь тот же день отпустил его, Баранщикова, с своего корабля, поблагодаря за службу, но ничего в награду, даже ни одной копейки, не дав. На другой день пошел он в Перу, или по-турецки называемую улицу Галата, стоящую на горе, где обитают все европейские министры; прибыв туда и найдя дом Российского Императорского Министра, Его Превосходительства Якова Ивановича Булгакова.

Тогда Баранщиков в доме Его Превосходительства предстал домоправителю и изъяснял ему все обстоятельства. Но сей домоправитель сказал ему с негодованием: «Много вас таких бродяг, и вы все сказываете, что нуждою отурчали».

Пошел он на российский гостиный двор, где более ста лавок построено деревянных и разговаривал с купцами российскими; но всяк из них сомневался. Потом нечаянно увидел он двух человек на Галате близ гостиного российского двора, которые говорили по-русски весьма изрядно; он, сказал им: «Здравствуйте, господа, никак вы были русские?» Они ему на то отвечали: ”Ты угадал; скажи нам о себе: кой город?”.—”Я нижегородский мещанин,— ответствовал он,— и родиной из самого Нижнего города”. ”Поэтому и мы, брат, тебе земляки,— продолжали они,— мы бывали в Арзамасе сапожниками, сюда же как зашли, того спрашивать тебе не для чего”. Один из них открыл свое имя, сказав: «Меня зовут Гусман, пойдем ко мне в гости, я имею дом, жену и живу хорошо, да и тебе сделаю, может быть, щастие». Такому случаю Баранщиков весьма был рад, надеясь получить от своего земляка какую ни есть помощь.

Повел он, Гусман, его, Баранщикова, к великому визирю который повелел именем своего Государя выдать в награждение ему сто левков за принятие Магометанской веры (каждый левок по 60 копеек), определить его в янычары и производить жалованья на каждые сутки по 15 пар, или российских 22 1/4 копейки.

Служба янычар состоит в том, чтоб ходить им на стражу во дворец султанский, и он хаживал и стаивал на часах у ворот с прочими янычарами понедельно, имея у себя изрядное платье, купленное из собранных денег 200 левков, два пистолета и кинжал; все янычары не имеют в Стамбуле другого вооружения. Он, служа янычаром более десяти месяцев, не был ни ружьем, ни на сабле, ниже стрелять из пистолетов обучаем.

Отправился 29 июля 1785 года в день Святых Первоверховных Апостолов Петра и Павла в путь, имея при себе вместо вожатого одну только записку о дороге, выпрошенную им у российского курьера, и два паспорта, испанский и венецианский, да денег 60 левков.

Дунай переехал он с молдаванами и прошел молдаванские города: Букарест, Фокшаны, Яссы и на Днестре Сороку. Через Днестр переправясь на судне, прошел Польского владения города Чекиновку, Китай-город, Лодыжину, Белую церковь и прочие местечки. Из польского владения пришел он к российской границе на Васильковский форпост и объявил там свои два паспорта: испанский из Пуэрто-Рико и венецианский, где с него взят был допрос обо всем случившемся с ним в Америке, Азии и Европе; после чего паспорта у него отобраны и посланы в Киевское наместническое правление с допросом, а его, как выходца из Турции, препроводили за стражею с одним гусаром в Киев.

До 1780 года записан он был во вторую гильдию купцом и платил с капитала; когда же явился в Нижнем Новгороде, то городовой магистрат, требовал с него за все шесть лет подати и за неуплату держан он под стражею более полутора месяца и лишь только освобожден магистратом, то кредиторы с него спросили в суде; ибо он должен был по счетам и векселям более 230 рублей разным людям.

В удовлетворение должникам его, или кредиторам, принужден продать дом свой за 45 рублей и, сделав, таким образом, малую уплату, освобожден на несколько времени из-под стражи, а за остальные 185 рублей долговых и за шесть лет податей городовой магистрат учинил свое определение: отослать его, Баранщикова, в казенную работу на соляные варницы в город Балахну по 24 рубли на год, расстоянием от Нижнего Новгорода 25 верст.

Тогда пошел он к Нижегородскому Преосвященнейшему, который, пожаловав ему пять рублей, дал ему пропуск до Санкт-Петербурга, с которым он туда пришел, явился у Высокопреосвященнейшего митрополита Новогородского и Санкт-Петербургского Гавриила и по десятидневном покаянии в Александроневском монастыре. Явился у многих знатных особ в Санкт Петербурге и представя им краткое начертание своих приключений и бедствий, удостоился милостей, которые избавили его от тягостного и долговременного ига нищеты.

Приключения, описанные в книге Баранщикова, кажутся настолько невероятными, что некоторые русские литературоведы подвергали сомнению не только подлинность самих событий, но и существование героя этого произведения. Однако в 1900 году был обнаружен документ, опровергающий это предположение — «Допрос, снятый с нижегородского купца Василия Яковлевича Баранщикова, явившегося добровольно из-за границы» из «Журнала нижегородского наместнического правления» за март 1786 года. Позже было найдено сообщение киевского наместнического правления нижегородскому губернскому правлению о переходе российской границы в районе Васильковского форпоста близ Киева нижегородским купцом Василием Баранщиковым, «вышедшим из плену».

Табель о рангах всех чинов, воинских, статских и придворных⁠ ⁠

Табель о рангах всех чинов, воинских, статских, и придворных. Которые в котором классе чины, и которые в одном классе, те имеют по старшинству времени, вступления в чин между собою, однако же воинские выше прочих, хотя бы и старее кто в том классе пожалован был.

Напечатано в Московской типографии, 30 января 1722.

Вышеописанный табель и пункты подписаны собственною его Императорскаго Величества рукою (Петр I), в Преображенском, 24 января 1722 года.

Кн. переиздана в Санкт-Петербурге 13 окт. 1722. А в Риге в 1722 г. на немецком языке.

Ладожский канал, 1740⁠ ⁠

Карта Ладожского канала на топографической основе. Год создания - 1740. Раскрашенная гравюра. Профиль канала по линии АВ.

Атлас Сибири Семена Ремезова, 1701 г⁠ ⁠

Чертеж земли Тобольского города

Чертеж земли Тарского города

Чертежи земли Тюменьского города

Чертеж земли Туринского острога

Чертеж земли Верхотурского города

Чертеж земли Пелымского города

Земли Березовского города

Земли Сургутского города

Земли Нарымского города

Земли Томского города

Земли Кузнецкого города

Земли Туруханского города

Земли Енисейского города

Земли Красноярского города

Земли Илимского города

Земли Якутского города

Земли Иркутского города

Земли Нерчинского города

Чертеж земли всей безводной и малопроходной каменной степи

Чертеж всех Сибирских городов и рек и земель. Писан на Москве в Сибирском приказе со всех городовых чертежей

Чертеж вновь Великопермские и Поморие-Печерские и Двинские страны да Соловецкие проливы с окрестными жилищами

Николай Иванович Новиков (1744-1818)⁠ ⁠

Николай Иванович Новиков (1744-1818).

Извлечено из Опыта Краткой Истории Русской Литературы; Записок И.В. Лопухина и Высочайших Указов 1785 и 1786 годов.

Родился 27 апреля 1744 года в селе Тихвенском, близ Москвы. Родители его, люди достаточные, дали ему первоначальное в доме своем, но весьма скудное воспитание. На восемнадцатом году возраста он отправлен был на действительную службу в Санкт-Петербург и успел там образовать природные свои способности.

Вскоре Новиков оставил (в чине Прапорщика гвардии) военную службу и занялся Литературой. В 1770 году издавал сатирический журнал "Живописецъ"; потом напечатал "Опытъ Словаря Россiйскихъ писателей", без которого исчезла бы память многих авторов Русских и История Русской Словесности лишилась бы материалов.

Переселившись в Москву, занялся он изданием "Древней Россiйской Вивлiофики", содержащей редкие и любопытные памятники Истории Российской в разных ее периодах. Сверх сего, заведены им, с позволения Правительства, типографическая Компания и первая в Москве библиотека для чтения. Взяв на откуп Университетскую типографию, Новиков умножил механические способы книгопечатания, отдавал переводить книги, завел лавки в других городах. Нередко он покупал по два и по три перевода одной книги у переводчиков для того, чтобы хороший - издать, а дурной остановить, и тем содействовал распространению полезных книг и хорошего слога.

"Прежде расходилось Московских газет - по словам Н.М. Карамзина - не более 600 экзмепляров". Новиков сделал их гораздо богаче содержанием, прибавил к политическим разные другие статьи, и, наконец, выдавал при "Ведомостяхъ" безденежно Детское чтение, которое новостью своего предмета и разнообразием материй, несмотря на ученический многих статей, нравилось публике. Число подписчиков ежегодно умножалось, и лет через десять, дошло до 4000.

Но, к сожалению, труды Новикова не ознаменованы были одним похвальным намерением приохотить соотечественников к чтению: во многих книгах, у него печатаемых, вредные правила, прикрываемые благочестием, явным образом силились овладеть умами слабыми.В исходе 1786 года, Императрица Екатерина II повелела Главнокомандующему в Москве, графу Брюсу, снестись с Архиепископом Московским об определении, со стороны Духовенства, двух особ для рассмотрения вместе с светскими Членами Комиссии, вышедших книг из типографии Новикова и других вольных, относительно веры и для наблюдения, скрывающие в себе нелепые умствования и раскол.

Для сего назначены были от Преосвященного Платона: Богоявленский Архимандрит и Консистории Член Серапион и Знаменский Игумен, Московской Академии Проповедник Моисей, от графа Брюса Полицмейстер Годейн. Вскоре Государыня предписала (23 января 1786 года) Московскому губернатора П.В. Лопухину:

Сколь ни были строги меры, принимаемые Правительством, Новиков сумел однако во второй раз избавиться от наказания; но в Апреле 1792 года, он взят был под стражу в своей подмосковной, три недели содержался столице, а потом отвезен был в Шлиссельбург, куда явился и Шешковский для допросов. В то самое время запечатаны в Москве книжные магазины и типография Новикова, и все книжные лавки.

Иван Владимирович Лопухин, друг Новикова, описывая это событие, говорит:

Хотя Лопухин и старается оправдать Новикова в своих записках, но Императрица, без важных причин, не велела бы арестовать его и не заключила бы потом на пятнадцать лет в Шлиссельбургскую крепость, из которой он был освобожден уже Императором Павлом I (5 декабря 1796).

Николай Иванович провел остальные годы жизни в селе своем Тихвенском, где скончался 31 июля 1818 года.