Древнее земледелие и современная мифология: корреляция ареалов

Представители каждого индейского этноса считают мифологию частью своей самобытной и уникальной традиции. Этот взгляд склонны разделять и этнографы, дающие мифам функциональ­ное и структурное истолкование в контексте соответствующих культур. Однако, хотя взятая как целое мифология любого пле­мени действительно неповторима, известные ей мифологические сюжеты распространены на территориях, несравненно более об­ширных, чем ареалы расселения отдельных этносов. Соответст­вуют ли такого рода большие мифологические провинции каким-то историческим реальностям или их границы совершенно слу­чайны?

Картографирование индейских мифологических сюжетов и мо­тивов показывает, что ареалы многих из них примерно совпа­дают с границами больших природных зон, таких, например, как леса Амазонии или саванны Бразильского нагорья. Корреляцию следует предполагать скорее всего не с самими этими зонами, а с соответствующими им историческими областями, обитателям которых были присущи сходные формы хозяйства и культуры, а иногда, возможно, и глубинное языковое родство. Закономерен вопрос: не являются ли ареалы сюжетов, не находящих соответ­ствий в современной (XVI—XX вв.) культурно-хозяйственной картине, реликтами тех общностей, которые исчезли или изме­нили свои границы по мере развития производительных сил и экологических сдвигов?

Сюжеты мифологии способны сохраняться после исчезнове­ния породивших их обстоятельств много дольше других элемен­тов культуры. Причина — в их относительной независимости от изменений в обществе и в окружающей природе. Сюжеты не следует смешивать с конкретными реалиями мифов, чаще всего отражающими именно ту ситуацию, в которой находится рас­сказчик. Реалии современны, поскольку одной из задач мифоло­гии как «вторичной моделирующей системы» является осмысле­ние окружающей конкретной действительности. Вместе с тем мифология призвана эту действительность упорядочить в соот­ветствии с унаследованными от прошлого стереотипами. Соеди­нение с актуальным содержанием готовой сюжетной схемы дает возможность описывать меняющуюся действительность не поры­вая со священной и не подлежащей изменению традицией, что является идеальной стратегией любой первобытной и древней культуры. Автономность сюжетов мифов от их содержания по­зволяет использовать одни и те же схемы на протяжении тысяче­летий.

Если распространение тех или иных мифов в однородной природно-хозяйственной среде объяснимо их актуальным для ее обитателей содержанием, то сохранение (после того как сре­да изменилась и утратила однородность) — нейтральностью сю­жета. Традиционная мифология развивается по пути накопления сюжетного богатства, наложения друг на друга все новых разно­временных пластов — факт хорошо известный на примере хотя бы греческой мифологии, в которой обнаруживается наследие самых разных эпох.

В отношении долговечности сюжеты мифологии сопоставимы не с другими элементами живой культуры, а с археологически­ми памятниками. В обоих случаях полноценную историческую информацию нельзя получить без датировки источников. Опре­деляя возраст сюжетов, мы не в силах опереться пи на страти­графию, ни на типологию. Главным методом является картогра­фирование. Совпадение границ распространения тех или иных сюжетов с археологическими, этноботаническими или языковыми ареалами, время формирования которых более или менее изве­стно, поможет определить, с какого рода культурно-исторически­ми процессами следует связывать распространение данных ми­фологем, во всяком случае укажет на возможное направление поисков. Если при этом неотъемлемое от сюжетной структуры основное содержание рассматриваемой группы мифов соответствует проблематике, актуальной для общества на том этапе раз­вития, которое можно предполагать для того или иного периода времени, появляются основания для хронологической атрибуции сюжетов.

В статье будут рассмотрены сюжеты индейской мифологии, распространение (а во многом и возникновение) которых допу­стимо связывать с формированием в Америке древнейшей обла­сти, чьи обитатели были знакомы с земледелием.

Несмотря на огромный поток новых фактов, добытых за по­следние 20 лет археологами, палеоботаниками, антропологами, лингвистами, проблему происхождения производящего хозяйства трудно считать решенной. Предложены убедительные модели данного процесса для отдельных областей и микроочагов доме­стикации, но нет всеохватывающей теории. Неясно, например, почему на Ближнем Востоке, в Новом Свете и, вероятно, в Юго-Восточной Азии или сопредельных с ней ареалах начало окуль­туривания растений и одомашнивания животных относится примерно к одному времени — рубежу плейстоцена и голоцена. Что более определило эту синхронность — шедший повсюду в одинаковом темпе единый глобальный процесс накопления зна­ний и навыков в палеолите, закономерно приведший к возникно­вению более сложных форм хозяйственной деятельности, или одновременность климатических изменений в конце ледниковой эпохи, косвенно повлекших за собой поиски новых источников пищи? Вероятно, и то и другое, но каково было соотношение разных факторов? В масштабах отдельных континентов и областей остается неясной степень независимости отдельных мик­роочагов на ранних этапах развития. Не определены окончатель­но и территориальные рамки процесса. Хотя теория Н. И. Ва­вилова о горных очагах окультуривания растений получает все новые подтверждения, гипотеза К. Сауэра о появлении вегета­тивно-клубнеплодного земледелия у оседлых рыболовов-собирателей тропических низменностей Америки и Юго-Восточной Азии также имеет своих сторонников среди представителей различ­ных дисциплин.

Как бы то ни было, в отношении раннего земледелия Нового Света достаточно установленными можно считать следующие об­стоятельства (см. статьи В. А. Башилова и В. А. Шнирельмана в настоящем сборнике). Опыты по окультуриванию растений на­чались в разных районах Мезоамерики и Анд не позже VIII— VII тысячелетий до н. э. В VI—V тысячелетиях до н. э. уже активно шли процессы обмена культурной флорой между микро­очагами, распространения видов далеко за пределы ареалов их диких предков и слияния микроочагов в единую зону формиро­вания производящего хозяйства. Однако еще и в III, а во мно­гих районах и во II тысячелетиях до н. э. хозяйство оставалось комплексным, охота и собирательство продолжали играть важ­ную роль, поскольку еще не были выведены достаточно высо­коурожайные формы, не завершился процесс обмена культур­ными видами между отдельными областями и отбора наиболее перспективных видов и их сочетаний, не были разработаны ин­тенсивные системы. земледелия. В целом период с конца VI по начало II тысячелетия до н. э. в нуклеарной Америке был, во-первых, временем господства своеобразного комплексного хозяй­ства и, во-вторых, скорее всего отличался интенсивным обменом между областями раннеземледельческой ойкумены как видами растений, так и различными положительными знаниями и куль­турными достижениями. Аналогии в древнейших керамических комплексах Перу и Эквадора, северной Колумбии и юго-востока США, которые отмечают многие авторы,— свидетельства этого процесса. В пределах данного периода можно, вероятно, выде­лить этапы: ранний, предваряющий (VI—V тысячелетия до н. э.), основной, соответствующий собственно «неолитической револю­ции» (IV тысячелетие до н. э.; см. статью В. А. Башилова), и поздний (III—II тысячелетия до н. э.) — время окончательно­го оформления земледелия как ведущей отрасли хозяйства и зарождения его интенсивных форм.

В условиях определенного единства хозяйственной организа­ции при наличии дальних культурных связей мифология наро­дов раннеземледельческой ойкумены Америки также должна была приобрести сходные черты. Логично допустить, что мигра­ция культурных видов сопровождалась прежде всего заимство­ванием тех сюжетов мифологии, которые были связаны с земле­делием, хотя и не обязательно только их. Чтобы сопоставить археолого-ботанические и мифологические материалы, необходи­мо точнее определить границы раннеземледельческой ойкумены.

Вхождение в эту область всей территории от Мексики до се­веро-западной Аргентины несомненно. В Южной Америке наи­большие трудности вызывает определение восточной границы существования первичных земледельческих очагов и распростра­нения видов на том или ином этапе. Существует восходящее к К. Сауэру мнение, что в низменностях северной Колумбии и при­легающих районов Венесуэлы за много тысячелетий до нашей эры были введены в культуру маниок и, может быть, батат и другие клубнеплоды. Рассмотреть доводы за и против этой гипо­тезы в рамках статьи невозможно, во всяком случае она вполне допустима. Альтернативное решение — происхождение тропиче­ских клубнеплодов из Мезоамерики 1 . Для нас важно, что оба возможных очага территориально связаны с областями древней­шего горного земледелия и скорее всего находились с ними во взаимовлиянии. Древность окультуривания клубнеплодов, вне всякого сомнения, сопоставима с древностью зернового и зерно­бобового земледелия, хотя археологически начальные этапы это­го процесса пока проследить не удалось. Поскольку на рубеже III—II тысячелетий до н. э. (при коррекции радиокарбонных дат — не позже середины III тысячелетия до н. э.) сладкий ма­ниок и батат появляются уже на побережье Перу, удаленном на тысячи километров от любого возможного очага их окультури­вания 2 , первые опыты по их выращиванию должны были на­чаться гораздо раньше. Имеются также косвенные данные о распространении в III — начале II тысячелетия до н. э. тропи­ческих клубнеплодов в Мезоамерике. Во-первых, слова для обо­значения батата и маниока реконструированы для языка прото­майя, распавшегося ориентировочно в III тысячелетии до н. э. 3 Во-вторых, на тихоокеанском побережье южной Мексики созда­тели древнейшей из выявленных там знакомых с керамикой культур (комплекс барра первой половины II тысячелетия до н. э.) почти не употребляли типичных при зерновом земле­делии терочных камней, но зато во множестве использовали мелкие обсидиановые осколки, возможно, служившие зубцами терок для измельчения горького (?) маниока. Хотя эта гипоте­за встретила возражения, другого разумного объяснения наход­кам осколков обсидиана не предложено, так что вопрос остается открытым 4 .

Мнение Н. И. Вавилова о бразильской прародине маниока не подтвердилось. Против него как этнографические материалы, так и результаты раскопок 70-х годов, согласно которым древ­нейшие земледельцы Бразильского нагорья выращивали кукуру­зу, тыквы, фасоль и арахис, в то время как маниок, сперва сладкий, позднее горький, проник туда лишь в конце I тысяче­летия н. э. из Амазонии 5 . В Гвиане клубнеплодное земледелие появилось скорее всего уже в развитом виде в I тысячелетии до н. э. Этим временем датируются древнейшие памятники тра­диций ронкин-саладеро и барранкас, располагавшие специализи­рованной технологией обработки горького маниока и попавшие на среднее и нижнее Ориноко, вероятно, с запада (андские ана­логии в керамике) 6 .

Основным культурным растением Амазонии до появления маниока и кукурузы была, вероятно, персиковая пальма (Bactris, или Guilielma, она же пупунья, пехибаэ, чонта, чонтадуро и др.). От северо-востока Перу до южной Венесуэлы основные календарные праздники приурочивались к созреванию плодов этого дерева, в то время как роль прочих видов в обрядности оставалась незначительной. Подобно маниоку, персиковая паль­ма размножается вегетативно и ее дикий предок исчез. К. Сауэр, основываясь на экологии этого растения, утверждает, что оно не могло быть окультурено в Амазонии и что предки пальмы росли на восточных предгорьях Анд. Учитывая ареал бактриса в культуре, это могли быть скорее всего колумбийские Анды. Примерно оттуда же родом, возможно, и ананас 7 .

Родина арахиса определяется в широких пределах от северо-западной Аргентины до Бразильского нагорья, но низменности восточной Боливии предполагаются чаще всего 8 . Поскольку в III тысячелетии до н. э. арахис уже выращивали на побережье Перу и поскольку дикий предок земляного ореха тоже исчез, большая древность первых опытов по его окультуриванию не­сомненна.

Таким образом, весьма вероятно, что, во-первых, очаги пер­вичного окультуривания основных видов, выращивавшихся позднее в американских тропических низменностях, примыкали к древней зоне горного земледелия и, во-вторых, зерновое семен­ное и клубнеплодно-вегетативное земледелие имеет соизмеримую древность. Это означает, что по меньшей мере в V—IV тысяче­летиях до н. э. раннеземледельческая ойкумена занимала сплош­ную территорию на северо-западе и западе Южной Америки, охватывая как различные экологические ниши в горных райо­нах, так и саванну с вклинивающимися в нее участками тропи­ческого леса на севере Колумбии и западе Венесуэлы, на западе Эквадора, в восточной Боливии и, может быть, на части терри­тории Мату-Гросу.

Бразильскими археологами установлено, что в V—III тысяче­летиях до н. э. кукурузу выращивали обитатели пещерных стоя­нок на юге штата Минас-Жерайс 9 . Попасть в этот район она могла только из андской области, причем прямой путь через юг Мату-Гросу преграждала обширная зона болот в верховьях р. Парагвай. Скорее кукуруза могла распространиться либо че­рез юг Чако и южную Бразилию, либо через Рондонию и север Мату-Гросу. Ранние опыты по окультуриванию арахиса в вос­точной Боливии или Рондонии могли способствовать началу рас­пространения кукурузы на восток от Анд именно отсюда.

Еще одна область, несколько оторванная от основной зоны раннего земледелия в нуклеарной Америке,— восток США. Ви­димо, кукуруза проникла туда еще в период господства «архаической» культуры (IV тысячелетие до н. э.; см. статью В.А. Шнирельмана). Предшествовали ли этому какие-то опыты по выращиванию местных видов (марь, подсолнечник, циклахена 10 ) — неизвестно. Рассмотрим теперь мифологические сюжеты, ареалы которых обнаруживают определенные совпадения с той зоной, где в У—III тысячелетиях до н. э. индейцы занимались выращиванием культурных растений.

Дерево изобилия. В мифах на данный сюжет говорится о де­реве, в кроне которого находились плоды и побеги различных растений, а в стволе была заключена вода. Срубив дерево, люди завладели этими богатствами. Данный миф привлекал внимание многих исследователей, однако сколько-нибудь подробно был рассмотрен лишь О. Церриесом 11 . К сожалению, он не учел центральноамериканские материалы, а его предположение о преимущественной связи сюжета с карибами Гвианы и относи­тельно недавнем происхождении мотивировано слабо и согла­ситься с ним невозможно (рис. 13).

Рис. 13. Распространение мифологических сюжетов в Южной и Центральной Америке

1 — миф о дереве изобилия; 2 — образ дерева изобилия в ритуале; 3 — миф о про­исхождении растений из тела человека — сопоставление частей тела с культурными видами; 4 — миф о героях-мстителях, включающий мотивы: «игра в мяч», «антаго­нисты-тапиры», «герои находят вещи или останки отца»; 5 — миф о магическом сватовстве; 6 — возможные иллюстрации мифа о магическом сватовстве в памятни­ках иконографии (северное побережье Перу); 7— миф о божестве, путешествующем инкогнито

Миф о дереве изобилия, уделяющий основное внимание пе­рипетиям его рубки, есть по сути дела гиперболизованное опи­сание самой важной работы земледельца в тропическом лесу — расчистки участка под пожог. Он мог возникнуть вместе с под­сечно-огневым земледелием, когда этап специализированного собирательства был уже пройден. В основном ареале распро­странения сюжета (к северу от Амазонки) дерево почти всегда ассоциируется либо с маниоком, либо с сейбой (хлопковым де­ревом). В последнем случае может иметь значение не только вы­сота этого лесного гиганта, но и внешнее сходство его листьев с листьями маниока, а мягкой древесины —с мякотью клубней, что обыгрывается в мифе яномами, описывающем сейбу как ложный маниок. Идея распространения растений побегами, взятыми от одного первоначального экземпляра, скорее могла за­родиться там, где выращивали персиковую пальму и маниок, а не кукурузу с фасолью. В целом сюжет о дереве изобилия можно довольно уверенно сопоставить с очагом вегетативно­клубнеплодного тропического земледелия, хотя позднее он в не­которых районах и оказался связан преимущественно с расте­ниями, дающими съедобные семена.

В мифе о дереве изобилия выделяются следующие мотивы: 1а. На дереве растут плоды и побеги различных растений либо (16) одного, реально деревом не являющегося. 2. В его стволе заключена вода. За. Персонаж (чаще всего зооморфный, нередко грызун) один пользуется благами дерева или (36) первым на­ходит его и сообщает другим. 4. Люди рубят дерево. 5. По ночам подрубленный ствол восстанавливается, поэтому работать надо не переставая. 6. Отлетающие щепки превращаются в рыб. 7. Де­рево отождествляется с женщиной, либо женщина его рожает, хранит или показывает остальным персонажам. 8. Выбранным топором срубить дерево невозможно, поиски нового топора. 9. У корней или в основании дерева находятся чудовища (ча­сто демоны-лягушки). 10. Срубленное дерево не падает, так как привязано лианами к небу, запуталось в облаках и т. п. 11. Бел­ка перегрызает или перерубает эти путы. 12. Вырастая, дерево затмевает солнце либо, падая, срывает его с небосвода. 13. Упав­ший ствол превращается в реку (море), ветви —в притоки. 14. Пень или упавший ствол превращается в камни, горы.

Для выделения сюжета необходимо наличие как минимум мотива 1 или сочетания трех-четырех других мотивов.

Этносы, знакомые с данным сюжетом, целесообразно сгруп­пировать по следующим районам исходя из их географического положения и представленности в текстах отдельных мотивов (карта 1). 1. Южная Мезоамерика (майя-мопан 12 ). 2. Коста-Рика (кабекар, брибри 13 ). 3. Восточные предгорья Анд на севе­ре Эквадора и юге Колумбии (напо, сиона “). 4. Северо-запад­ная Колумбия с прилегающей частью Панамы (куна, чоко 15 ). 5. Северная и северо-восточная Колумбия и западная Венесуэла (чимила, бари, гуахибо, яруро, отдельные мотивы у коги 16 ). 6. Северо-западная Амазония (кубео, уанана, уфайна, уитого, окайна, бора, андоке, ягуа, тукуна ”). 7. Западная Гвиана и верхнее Ориноко (макиритаре, пиароа, вапишана, макуши, ака-вои, каринья, пемон, санема, отдельные мотивы у яномами 18 ). 8. Восточная Бразилия (крахо, каяпо, апинайе, шаванте, отго­лоски отдельных мотивов, видимо, у суя и шеренте 19 ). 9. Вос­точная Боливия, Рондония, запад Мату-Гросу (тупари, аруа, гуарайю, иранше, сходные мотивы у чакобо 20 ). 10. Западное Чако (чане, матако 21 ). И. Восточная Гвиана (ояна 22 ). 12. Цен­тральные Анды (кечуа района Куско 23 ).

Анализ вариантов сюжета о дереве изобилия заставляет счи­тать центром его распространения северо-запад Южной Амери­ки, что косвенно свидетельствует о приоритете колумбийско-ве­несуэльского очага происхождения тропических клубнеплодов. В табл. 1 суммированы данные о распространении мотивов по районам. Из нее следует, что наиболее полные варианты сюжета зафиксированы в низменностях Колумбии. По мере удаления от этого центра версии обедняются, а на окраинах (Мезоамерика, восточная Гвиана, Анды, Чако, восточная Боливия, восточная Бразилия) во многих случаях редуцируются до мотива 1. В Ко­лумбии на относительно небольшой территории зафиксированы не только полные и многочисленные, но и сильно различающие­ся варианты, что, видимо, указывает на древнее бытование здесь данного мифа. Напротив, в Гвиане и особенно в восточной Бра­зилии записи однообразны, что можно объяснить поздним про­никновением туда сюжета 24 . Это обстоятельство существенно, ибо без Гвианы и восточной Бразилии (т. е., как мы полагаем, на ранних этапах распространения) ареал мифа о дереве изо­билия ближе совпадает с ареалами других сюжетов, которые рассматриваются дальше. В Андах миф в нарративной форме вообще не зафиксирован и известен только по ритуалу (нака­нуне сбора урожая женщины-кечуа делали из жердочек деревце и привязывали к одной ветке картофелину, к другой — куку­рузный початок и т. п.). Что касается Чако, Рондонии и Мату-Гросу, то в этих районах миф о дереве изобилия встречается редко, записанные версии кратки, но при этом мало похожи одна на другую. Создается впечатление, что сюжет проник сюда дав­но, однако остался на периферии мифологической традиции, под­вергаясь переосмыслению и инверсиям. Так, в мифе матако на перводереве растут побеги не культурных, а диких растений, которые персонаж достает, не подрубив ствол, а сбивая ветки камнями. Подобная трактовка представляется логичной там, где земледелие имело второстепенное значение и было в основном, не подсечно-огневым, а пойменно-лиманным 25 . К югу от Ама­зонки дерево изобилия нигде не ассоциируется с маниоком. Ви­димо, местные племена перенесли заимствованный ими сюжег на те растения, которые уже играли в их питании определенную роль раньше. У племен же и у иранше с чакобо речь идет о кукурузе, в Чако — о дикорастущей альгарробе (как прароди­тельнице остальных растений 26 ) или о бутылочном дереве (как вместилище воды и рыбы), а у тупари —об арахисе, что трудно не поставить в связь с гипотезой об окультуривании земляного' ореха недалеко от Рондонии.

Таблица 1. Распространение мотивов мифа о дереве изобилия по районам