Тахар Рахим: Почему в России все время задают вопросы о политике? Это раздражает

Они у меня не очень. Лучше расскажите о ваших (смеется).

С Там же множество направлений. Ваш фильм — о так называемых анархо-индвидуалистах, или «иллегалистах», живших в начале ХХ века и выбравших криминал как образ жизни.

Нет, я не особенно знаком с терминологией. Я знал примерно то же, что все молодые люди знают сегодня во Франции. Думал, что анархизм — это нарушение закона. А о том, что это философия, что анархистов интересуют такие просвещенные и смелые для своего времени идеи, как равенство полов, всеобщее право на образование и труд, не подозревал. Открыл для себя много нового.

С А что вы читали, готовясь к фильму? Бакунина? Кропоткина?

Немного Бакунина, немного Кропоткина… Кро-пот-кин? Ну да, немного всего этого читал. Еще Равашоля, важного французского анархиста (Франсуа Клодиус Кэнигстеен, или Ravachol, — анархист, казненный за свои убеждения и действия. — Прим. ред.). И еще одну книгу.

Сейчас. Секунду. (К режиссеру Эли Важеману.) Эли? Ты какую книжку нам давал читать? Точно! Les Rêveurs de l'absolu.

С Это чья книга?

Эли Важеман: Ханс Магнус Энзерсбергер.

Рахим: Ну теперь вы поняли, почему я забыл, да?

С Вы мне имя потом напишете на бумажке?

Рахим: Ну да, если смогу.

С А идея преступления как способа изменить мир вам понятна? Вы можете ее оправдать?

Она не для свободной страны. В тоталитарной стране — возможно, при диктатуре — возможно. Но только не в свободной стране.

С Ваш персонаж — предатель. Внедряется в группу анархистов, втирается в доверие с целью «настучать». А вы с режиссером ему симпатизируете.

Очевидно, что он предатель только в глазах определенных людей — группы анархистов. Но не злодей. Потому, что он выполняет свой долг, свою работу полицейского. Служит государству. Делать то, что он сделал, было обычной работой полицейского той эпохи. Внедриться в экстремистскую группировку и вывести ее на чистую воду — с позиции полицейского это, вообще-то, раскрытие преступления. А с позиции анархиста — ну да, предательство.

С А вы сами по-человечески его оправдываете?

Во всяком случае не сужу его как предателя. Иначе я не смог бы его полюбить. Я просто смотрю на него как полицейского и, благодаря этому, вижу смягчающие обстоятельства. Этому человеку трудно. Он разрывается между двумя мирами: одним, который его создал, и вторым, который он открыл для себя и который, возможно, подходит ему больше. Он влюбляется и начинает разрываться между чувством и долгом. Думая обо всем этом, я не могу характеризовать его как обычного предателя.

С Ваш герой придерживается «правых взглядов» — это верующий человек, защищающий интересы государства.

Он просто правильный. Вернее, заставляет себя быть правильным, потому что его воспитали. Но жизнь то и дело подсовывает ему испытания, которые заставляют его пересмотреть свое мировоззрение. Он начинает употреблять наркотики, врать, уводит женщину у друга. Рушатся все его принципы.

С А вы сами — правый или левый?

Ну, я стараюсь быть правильным… Или вы в политическом смысле спрашиваете? Почему в России мне все время задают вопросы о политике? Это меня немного раздражает. Конечно, я левый, разумеется.

С Это приобретенные убеждения?

Я выходец из семьи рабочих, то есть по умолчанию левый. Но сегодня я уже не понимаю принципов «правый-левый» во французской политике: правые используют идеи левых, левые берут себе идеи правых, поди разберись.

Новые поколения — начиная с моего и следующие — не понимают, что происходит во французской политике. Мы не чувствуем ее. Они так много всего обсуждают — и в медиа, и в предвыборной гонке, но мы не очень-то понимаем, что именно. А в идеале — я левый, да.

С А что вы думаете об успехе правых во Франции? Появление фильма про анархистов сегодня тоже как-то косвенно связано с нынешней политической ситуацией?

К счастью, нам пока еще никто не диктует, на какие темы снимать, и мы снимаем о чем хотим. Не думаю, что фильм как-то связан с политикой. Что же до моих мыслей об успехе ультраправых — а какими они могут быть, это грустно, ужасно. Нельзя давать им добиваться своего, нужно сделать все, чтобы этого избежать. Избежать того, чтобы экстремизм завоевал себе место во Франции.

С А ваше окружение? Все думают так же, как вы?

Извините, я себе позволю сказать одну вещь… Я пришел на разговор о фильме, а меня снова спрашивают о моих политических взглядах. И так каждый раз. Сплошные вопросы про терроризм во Франции. Только не обижайтесь, но меня это ужасно утомляет.

С Но у вас ведь. фильм про анархистов?

Я понимаю, что в фильме речь о политике. Но это политика той эпохи. А не о том, что происходит сейчас. И уместно ли, в связи с фильмом, говорить о моих политических взглядах? Разумеется, в моем окружении никого, разделяющего ультраправые взгляды, нет. Вообще политика — это не белое или черное. Это шире. Есть ультраправые, есть правые, есть средние. Политика сложнее. Ясно, что есть люди, разделяющие те или иные взгляды. Но правых в чистом виде или ультраправых в моем окружении нет.

С А у анархистов какая сейчас репутация во Франции?

Я особенно ничего об этом не знаю. Знаю, что существуют настоящие, идейные анархисты, но их вряд ли много. И я с ними никогда не встречался. Я помню, что в период рекламной кампании фильма во Франции журналисты отыскали каких-то анархистов и взяли у них интервью. Но я сам никогда не встречался с настоящим анархистом.

С А ваш самый протестный поступок в жизни?

Тот факт, что я стал актером (смеется). Все это я теперь проделываю в кино — нарушаю закон.

С В роли одного из анархистов снимается Седрик Кан, который вообще-то сам известный режиссер. Зачем Эли Важеман позвал играть режиссера?

Не знаю! Но Седрику процесс точно понравился. Он потом снялся еще в нескольких фильмах. Режиссерам явно нравится брать актерами других режиссеров. Наверное потому, что режиссеру легко снимать другого режиссера: тот знает всю кухню, улавливает режиссерские капризы. Это все чаще и чаще встречается во Франции, когда режиссеры начинают играть в кино, даже странно как-то.

С Раз уж мы заговорили о Седрике Кане — я видела его фильм «Лучшая жизнь», где играла ваша жена Лейла Бехти. Тема фильмов близка к теме анархизма, я бы назвала оба антикапиталистическими.

Он не антикапиталистический. Он обличает капиталистическое государство. Ну да, система, базирующаяся на капитализме, провоцирует увеличение бедности. Во Франции определенному социальному классу сложно развиваться: элементарно сложно обзавестись квартирой или домом. Такие проблемы встречаются все чаще и чаще. В общем, мне кажется, что фильм скорее про проблемы людей, чем про великую идеологию капитализма. Да, многим людям во Франции сегодня живется тяжело: проблемы с местом жительства, работой, сложно развиваться, реализовывать свои проекты.

С И вам тоже было сложно?

Да, но я был юным. У меня не было таких глобальных проблем, я был студентом и довольствовался малым. Мы втроем жили в 18-метровой квартирке в Париже, холодильник никогда не был забит едой. Нам было сложно, но я тогда был молод, а это не то же самое, как если вам 30 или 40 лет, и вы мучительно думаете о будущем, о том, чтобы заплатить налоги, накормить детей. Жизнь нелегка… Как, собственно, и у вас тут.

С А вы немного знаете о том, что здесь у нас?

Ну да, я это вижу и слышу. Не моя работа — говорить о политике, свои политические взгляды я держу при себе.

С А знаете художника Петра Павленского? Он в некотором смысле анархист. Сейчас он политзаключенный.

Ну… было вполне ожидаемо, что его запихнут в тюрьму. Вообще я считаю, что то, что он сделал, — это не шутки. Это не шутки, власти любой страны напряглись бы.

С Но это же бунт против системы?

Прекрасно понимаю. И соглашаюсь, что он храбрец.

С Здесь он стал героем. Многие ему симпатизируют.

Вряд ли это ему поможет выйти из тюрьмы.

(Сотрудник посольства — объясняя, кто такой Павленский: «Он хотел, чтобы его судили как террориста, а не просто как хулигана»).

С Как и Pussy Riot. Еще одна ветвь анархии. Вы испытываете симпатию к ним?

Даже не знаю. Понимаю, что у нас иногда появляется необходимость выразить себя как-то радикально, бороться против каких-то вещей. Но ваша свобода заканчивается там, где начинается чужая свобода. Они вторглись в культовое место, где люди желают жить своей верой. Я не знаю, как это происходит тут у вас, я не хочу наговорить лишнего. Но, если смотреть со стороны, храм — это все-таки культовое место. Мы не имеем права вторгаться туда и мешать людям, беспокоить их. Это провокация, которая никогда не будет понята какой-нибудь старой дамой, живущей себе в деревеньке и приехавшей в церковь помолиться, — а тут врываются и устраивают там, что придется. Я прекрасно понимаю, что это раздражает. Я не хочу сказать, что после этого нужно немедленно волочь людей в тюрьму, я не об этом. Но нужно все-таки быть этичными. Не все себе позволять.

С А вы сами — человек верующий?

Ваши вопросы слишком личные. Да, думаю, верующий.

С Я задам последний вопрос про политику. Извините, если слишком вас мучаю.

Я вам сообщу, если окончательно разозлюсь на вас.

С У вас алжирские корни. В вашей семье есть истории, связанные с войной в Алжире?

Нет, это табуированная тема во Франции. О ней молчат даже те, кто воевал. Люди очень мало поднимают ее. Миллиард вещей уходит вместе с людьми в могилу. Потому что те, кто пережил войну и был под угрозой смерти, совсем не хотят об этом вспоминать. В общем, я мало что знаю про эту войну.

Это табу и со стороны алжирских солдат. Наверное, каждый вправе хранить в секрете то, что хочет. Вы понимаете, какие травмы нанесла эта война. Так что иногда даже спрашивать людей о чем-то сложно. Но я интересуюсь этой темой. Я хотел бы знать больше. С