Сергей Ушакин. Поле пола. Вильнюс

2 УДК ББК У93 Рецензент: Литовская М.А., доктор филологических наук, профессор Уральского государственного университета Издание осуществлено при финансовой поддержке Еврокомиссии и Совета министров Северных стран У93 Ушакин С. А. Поле пола. Вильнюс: ЕГУ Москва: ООО «Вариант», с. ISBN ISBN Статьи данного сборника анализируют разнообразные способы символизации пола. Используя обширный материал от современных феминистских теорий до практик постсоветского потребления, сборник акцентирует социальную сконструированность таких категорий, как «пол» и «половая идентичность». Сборник рассчитан не только на специалистов в области социологии и антропологии пола, но и на широкую аудиторию, интересующуюся вопросами формирования идентичности. УДК ББК ISBN ISBN Ушакин С.А., 2007 Европейский гуманитарный университет, 2007

3 СОДЕРЖАНИЕ Слова желания: о символической антропологии пола. 5 ОТ ПОЛУ ДО ПОЛИ После модернизма: язык власти или власть языка. 19 Поле пола: в центре и по краям. 35 Пол-итическая теория феминизма. 57 РИТОРИКА ПОЛА Пол как идеологический продукт: о некоторых направлениях в российском феминизме. 94 Потолок Lady-ной Количественный стиль: потребление в условиях символического дефицита Капитализм с человеческим лицом, или О профессионализации продажности ФУТЛЯРЫ МУЖЕСТВЕННОСТИ «Человек рода он»: футляры мужественности Видимость мужественности Познавая в сравнении: о евростандартах, мужчинах и истории СЕМЕЙНЫЕ УЗЫ Нити-ячейки-сети: семья как методологическая проблема Вместо утраты: материализация памяти и герменевтика боли в провинциальной России Библиографическая справка

4 Жизнь прожить не поле перейти

5 CЛОВА ЖЕЛАНИЯ: о символической антропологии пола Судьба человеческого субъекта принципиально связана с отношением его к знаку своего бытия Связанный с этим знаком, субъект настолько отрешен на деле от себя самого, что это дает ему уникальную среди всех тварей возможность занять по отношению к собственному существованию позицию, представляющую собой крайнюю форму того, что мы называем в анализе мазохизмом, позицию, позволяющую субъекту осознать мучительность существования. Жак Лакан В центре внимания романа Леонида Костюкова Великая страна находится история трансформации Давида Гуренко: В конце девяносто седьмого Давид Гуренко сумел слегка подзаработать. Партнеры по бизнесу посоветовали ему немного расслабиться на Багамских островах. Там он сделал пластическую операцию на бровях и носу, а потом, поддавшись глупой рекламе, и переменил пол на время, ради острых ощущений. После операции и адаптационного периода Дейла так её теперь звали, выворачивая на хайвей, засмотрелась на собственную аккуратную американскую грудь и вмазалась в рекламный щит 1. Последующая, пост-рекламная, жизнь Дейлы (сменившей имя на Мэгги) развивается в Америке, до тех пор, пока в финале не звучит выстрел. За выстрелом следует пробуждение: Мэгги попыталась сообразить, что произошло. Для начала ей удалось идентифицировать запах капусты. По всему судя, она находилась в одной из московских больниц. Потом она пошевелила поочередно левой и правой рукой. Правая оказалась практически здорова. Мэгги выпростала её из-под простыни и ощупала собственные щеки. На них кололась щетина. Тогда, собравшись с духом, Мэгги съездила рукой в собственную середину и, к своему ужасу, обнаружила там ненавистный мужской аппарат в его триединстве. Тут Мэгги сделала последний шаг в этом направлении и сформулировала источник слабого неприятного запаха: это было тело Давида Гуренко, куда она вновь угодила. Оставалось думать. <. >. В этом неопрятном теле она чувствовала себя примерно как Штирлиц в эсэсовском мундире. Пару дней она не вылезала из ванной, пытаясь (5) 1 Костюков Л. Великая страна. М., С. 9.

6 Сергей Ушакин. Поле пола (6) отбить собственный запах. Можно было брить ноги, наконец, снова отстричь лишнее. Но дело было не в теле 2. В ответ на попытки друзей убедить Мэгги/Дейлу/Давида в том, что все эти «воспоминания» о смене страны/пола/имени («на время, ради острых ощущений») есть лишь больная фантазия, плод коматозного состояния, наступившего вследствие вполне заурядного столкновения с уличным фонарем на родине, Мэгги прикинула, могла ли вместиться в коматозный месяц её американская эпопея. М-да. Неужели глюк? Но ведь я жива. Я вижу небо. Я люблю и негодую. Моя память воспалена случившимся со мной что мне до того, что вы в это не верите? 3 Эта неспособность тела детерминировать желание, это несовпадение между пережитым и выраженным служит у Костюкова общей метафорой иллюзорности привязанности к телу, имени, стране. Показательно, что когда история становится фантомом, когда социальная неопределённость оказывается постоянным условием существования, именно пол, точнее идея возможной половой идентичности, служит тем фундаментом, который способен произвести необходимый стабилизирующий эффект. Даже несмотря на очевидную чужеродность тела, «воспалённая» память о том, чего, возможно, никогда не было, служит опорой, помогающей пережить противоречия реальности. При всём гротеске и иронии Великая страна, на мой взгляд, довольно точно отразила суть идей, находившихся в центре антропологических дискуссий конца XX в. Прежде всего: несмотря на свою эфемерность и условность, пол остаётся тем необходимым допущением, тем иллюзорным онтологическим крючком, на который рано или поздно вешается картина мира 4. Но, сохраняя свою идентификационную и упорядочивающую функцию, пол при этом утрачивает, так сказать, свою физиологическую данность. Точнее, физиологическая «данность» приобретает статус «довеска», своего рода «приложения», которое хоть и вносит оп- 2 Костюков Л. Великая страна. М., С. 255, Там же. С См., например: Sherry Ortner and Harriet Whitehead, eds. Sexual Meaning: The Cultural Construction of Gender and Sexuality. Cambridge: Cambridge University Press, 1981; Jane Fishburne Collier and Sylvia Yanagisako, eds. Gender and Kinship: Essays Towards a Unified Analysis. Stanford: Stanford University Press, 1987; Peggy Reeves Sanday and Ruth Gallagher Goodenough, eds. Beyond the Second Sex: New Directions in the Anthropology of Gender. Philadelphia: University of Pennsylvania Press, 1990; Rosalind Morris. All Made Up: Performance Theory and the New Anthropology // Annual Review of Anthropology Vol. 24. P ; Moore Henrietta L. A Passion for Difference: Essays in Anthropology and Gender. Oxford: Polity Press, 1994; Rosalind Morris. All Made Up: Performance Theory and the New Anthropology // Annual Review of Anthropology Vol. 24. P ; Sherry Ortner. Making Gender: The Politics and Erotics of Culture. Boston: Beacon Press, 1996.

7 ределенные коррективы в поведение («источник слабого неприятного запаха»), но оказывается не в состоянии сколько-нибудь значительно изменить «память, воспаленную случившимся». Реальность воспоминаний об опыте оказывается существеннее реальности самого опыта. Или, чуть иначе, восприятие реальности т.е. способность перевести пережитое на язык образов и представлений, имеющих некое символическое основание и определенную культурную значимость, с опытом реальности становится связанным лишь косвенно. Воображение, как справедливо отмечает Юлия Кристева, оккупирует все более значимое место в жизни человека: выступая механизмом трансформации травм, противоречий, агрессии и т.п., воображение оказывается «местом реализации иных форм свободы» 5. Такое усиление роли воображения позволило сделать предсказуемый логический шаг, имевший, однако, далеко идущие последствия. Действительно, если поведение индивида или группы определяется не только условиями существования, но и теми символическими средствами, с помощью которых эти условия существования становятся достоянием конкретной памяти и/или воображения, то изменение навыков «образной деятельности», соответственно, позволяет оказывать влияние и на само поведение, и на условия существования реальных индивидов в «воображаемых сообществах». Важным оказался и ещё один вывод. Тезис об условности связи между миром вещей и его образным отражением привлек внимание к тому, что господство многих социальных институтов, норм и/или механизмов во многом обеспечивается беспрерывным воспроизводством интерпретационных практик, в которых этим институтам, нормам и/или механизмам традиционно отводится центральное место. Символы господства, таким образом, стали восприниматься не только в качестве необходимого, но нередко и в качестве достаточного условия социального господства. Акцент на роли символической «надстройки» вовсе не означал возврата к традициям идеализма. Суть этого акцентирования в признании того, что знак, образ или представление давно и прочно стали неотъемлемой частью производства и циркуляции материальных ценностей. Осознание возросшей роли символического капитала в социальных процессах имело непосредственное воздействие и на понимание сути групповой и индивидуальной идентичности. Попытки «заземлить» смысл идентичности в специфическом (возрастном, половом, классовом и т.п.) опыте стали вытесняться стремлением рассматривать идентичность как следствие набора выразительных средств, доступных в данном месте в данное время. Идентичность утратила некий сущностный характер, оказавшись лишь отражением символической грамотности индивида. (7) слова желания 5 См.: Kristeva Julia. Europhilia, Europhobia // Constellations Vol. 5. No 3. P. 331.

8 Сергей Ушакин. Поле пола (8) Большинство этих выводов давно стало своеобразным «общим местом» направления, получившего название символической антропологии. С конца 1960-х гг. два крупнейших представителя этой школы Клиффорд Гирц и Виктор Тёрнер предложили последовательную исследовательскую программу, значительным образом изменившую понимание роли и места культуры в изучении индивидуального и группового поведения 6. Культура стала трактоваться не как совокупность моделей поведения (обычаи, привычки, традиции), но как набор механизмов для контроля за поведением (планы, рекомендации, правила, инструкции) 7. Исследовательский акцент, иными словами, был перенесен с этнографических практик на те символические механизмы, благодаря которым эти практики приобрели свою форму. Символы слова, звуки, жесты и т.п. стали играть роль знаков, регулирующих отношения в обществе. Однако в отличие от традиционного семиотического анализа ключевым в символической антропологии стали не попытки расшифровать изначальный предписывающий смысл того или иного социального знака, но стремление проследить, так сказать, жизнь этого знака в поле социальных отношений 8. Переход от статики семиотического анализа к прагматике символических операций позволил видеть в символе не просто хранилище смыслов, но и активную «положительную силу», участвующую в изменениях социального поля 9. Это признание «общественной роли» символа в конечном итоге заставило пересмотреть и его внутреннюю структуру. «Хрестоматийный», общедоступный смысл символа («смысловое содержание») был дополнен ещё двумя компонентами. Операционный смысл символа включил в себя структуру и состав групп, в той или иной форме использующих данный символ на практике. В свою очередь, позиционный смысл привлек внимание к месту данного символа в ряду других символов, доступных данному сообществу 10. Таким образом, исходный, нормативный смысл символа был подвергнут перекрестному воздействию: особенности повседневного использования обозначили несоответствия между «словарным» толкованием символа и его действительным употреблением, а соотношение между самими символами дало возможность проследить иерархию их востребованности и/или доступности. 6 Краткий обзор см.: Sherry B. Ortner. Theory in Anthropology Since the Sixties // Comparative Studies in Society and History Vol. 26. No 1. P ; 7 См.: Geertz Clifford. The Impact of the Concept of Culture on the Concept of Man // Geertz C. The Interpretation of Cultures. New York: Basic Books, P См. специальный номер журнала Representation, посвященный наследию Гирца: The Fate of «Culture»: Geertz and Beyond // Special Issue of Representation Vol См.: Turner Viktor. The Forest of Symbols: Aspects of Ndembu Ritual. Ithaca: Cornell University Press, P См. подробнее: Ibid. P

9 Статьи, вошедшие в данный сборник, во многом следуют этим идеям символической антропологии. В разных контекстах и с помощью разных теоретических подходов я попытался понять, как образы и знаки «пола» используются для осмысления представлений, действий или идентичностей. Оставив традиционную увязку «пола» с сексуальностью за рамками своих исследований, я хотел проследить, как символы «пола» структурируют, например, массовые представления о потреблении или индивидуальные практики страданий. Ещё одной важной темой собранных здесь статей стал анализ «пола» как исследовательской категории: следуя общему принципу, я хотел не столько установить финальный смысл этой категории, сколько продемонстрировать «жизнь» этой категории в разных теоретических контекстах. Вместе с тем моя версия символической антропологии существенным образом отличается от тех основ, что были заложены почти сорок лет назад антропологами Америки. Общий интерес к системному и структурному аспектам культуры, столь сильно определивший (пост-парсоновские) построения Гирца или (пост-дюркгеймовские) интерпретации Тёрнера, в моих исследовательских конструкциях оказался если не вытесненным, то в значительной степени потесненным постструктуралистской критикой х., поставившей под сомнение сам факт системности знаковых «систем» 11. Под напором деконструктивизма 1990-х смыслообразующая функция знаковых систем казалась всё призрачнее, а их регулирующее воздействие всё слабее. Утратив внутреннюю связь, символические системы координат, так сказать, распались на множество разрозненных символов. Принципы логической последовательности уступили место логике рядоположенности. Пространственная и стилистическая близость пришла на смену структурным «закономерностям». Монтаж фрагментов взял на себя функции сюжета. Сформулирую чуть иначе: существенным последствием переоценки роли и характера взаимоотношений между сферой Символического и сферой Реального, начатой антропологами 1960-х и активно продолженной феминистской критикой культуры и постструктуралистскими исследованиями языка х гг., стал своеобразный нормативный скептицизм, определённая дистанцированность по отношению к конструкциям, претендующим на статус «общей» картины мира (языка, класса, нации и т.п.). Примеры принципиального разрыва между телом, идентичностью и социальным контекстом, опыт одномоментного существования в нескольких несовпадающих плоскостях, подробно отра- (9) слова желания 11 См., например: George E. Marcus, Michael Fischer, eds. Anthropology as Cultural Critique: An Experimental Moment in The Human Sciences. Chicago: University of Chicago Press, 1986; James Clifford, George E. Marcus, eds. Writing Culture: The Poetics and Politics of Ethnography. Berkeley: University of California Press, 1986; Nicholas B. Dirks, ed. In Near Ruins: Cultural Theory at the end of the Century. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1998.

10 Сергей Ушакин. Поле пола (10) женные в Великой стране Костюкова, лишь удачно «перевели» на язык сюжетных клише идею об отсутствии «главного», «данного», «изначально присущего» стержня, способного свести воедино гармонизировать разрозненные элементы жизни человека и общества. Базовые «истины» утратили свою интерпретационную силу, а распавшиеся метафизические «скрепки» лишь обнажили ситуацию, суть которой хорошо сформулировал полвека назад Жак Лакан: Положа руку на сердце и оставив в стороне выдумки, нельзя не признать, что нет ничего более знакомого нам, нежели ясное ощущение, что поступки наши не только в мотивах своих ни с чем не сообразны, но и в глубине своей не мотивированы вовсе и от нас самих принципиально отчуждены 12. Решающим в данном случае является даже не столько сам апофеоз беспочвенности принципиально отчужденного существования, сколько его последствия, связанные с необходимостью формировать привычки сосуществования с «полнейшим внутренним хаосом» 13 независимо от того, был ли этот хаос вызван «преодолением самоочевидностей», о котором, например, не уставал повторять в начале XX в. Лев Шестов 14, или он стал отражением «травматической дезориентации», вызванной коллапсом реально существующего социализма в конце прошлого столетия 15. В итоге в обществоведческих дебатах последних двадцати лет общее желание понять принципы деятельности символов, обусловленное признанием закономерности отсутствия фундаментальной мотивации, с одной стороны, и стремлением примириться с неспособностью имеющихся систем нормативных координат регулировать индивидуальное поведение («Неужели глюк? Но ведь я жива!»), с другой, отразилось в постепенном смещении акцентов аналитики общественного развития с глубины процессов производства на поверхность процессов потребления знаков. Напомню, что в 1979 г., шесть лет спустя после того, как американский социолог Даниел Белл громко заявил о том, что «обществу производства» товаров неумолимо приходит на смену «постиндустриальное общество», основанное на оказании/потреблении услуг, и потому на неизбежной «игре между индивидами» 16, французский философ Жан Бодрийяр опубликовал небольшую книгу манифестов под 12 Лакан Ж. Семинары. Книга 5. Образование бессознательного (1957/1958) / пер. А. Черноглазова. М., C Шестов Л. Апофеоз беспочвенности. М., C Шестов Л. Преодоление самоочевидностей. (К столетию со дня рождения Ф.М. Достоевского) // Шестов Л. Сочинения. Т. 2. C Žižek S. Tarrying with the negative: Kant, Hegel, and the critique of ideology. Durham, P Bell D. The coming of post-industrial society: a venture in social forecasting. New York, P. 127.

11 названием Соблазн. И хотя риторика и формы аргументации Бодрийяра не имели ничего общего с политико-экономической футурологией Белла, выводы исследователей сводились, в общем, к одному и тому же: к возрастающей роли условности в жизни современного общества, к той самой «игре между индивидами», которая, сохраняя ощущение ирреальности и видимости происходящего («неужели глюк?»), тем не менее позволяет испытывать удовольствие от её процесса («я люблю и негодую»). В отличие от Белла основным объектом своего анализа Бодрийяр выбрал не столько особенности циркуляции капитала, сколько особенности циркуляции желания в «обществе услуг», точнее постепенное вымывание желания, постепенную подмену желания соблазном. Как отмечал философ: Для соблазна желание миф. Если желание есть воля к власти и обладанию, то соблазн выставляет против нее равносильную, но симулированную волю к власти: хитросплетением видимостей возбуждает он эту гипотетическую силу желания и тем же оружием изгоняет. Обольстительница. выживает. как раз потому, что остаётся вне психологии, вне смысла, вне желания. Людей больше всего убивает и грузит смысл, который они придают своим поступкам обольстительница же не вкладывает никакого смысла в то, что делает, и не взваливает на себя бремя желания. Даже если она пытается объяснить свои действия теми или иными причинами и мотивами, с сознанием вины либо цинично, всё это лишь очередная ловушка Лишённый отягчающего груза глубинных мотиваций, находящийся за пределами поля запретов и санкций, соблазн в отличие от желания сиюминутен и контекстуален, провоцируя «внезапный порыв», «временное помутнение», «сиюминутный сбой», «столкновение» отлаженной машины повседневного поведения с очередным «рекламным щитом». Не имея собственной «индустрии производства», собственного, так сказать, базиса, соблазн целиком вторичен, паразитируя на сложившихся знаках и ритуалах. Не скрывая (и не открывая) своей сущности, соблазн нацелен лишь на то, чтобы вызвать ответ, от-зыв, иными словами, от-клонение («на время») от уже сложившейся траектории. Как неоднократно отмечает Бодрийяр, было бы ошибочно отождествлять соблазн с операцией противостояния или противопоставления, которая молчаливо указывает на наличие иной автономной или альтернативной системы ценностей и цен. Скорее, соблазн призван обозначить то одномоментное присутствие «проверки» и «пробы», «дознания на деле» и «прельщения», которые так удачно сплавились в русском слове «искушение» 18. Речь, таким образом, идёт о соблазне как за- 17 Бодрийяр Ж. Соблазн / пер. с фр. А. Гараджи. М., C.157, «Искушение. состояние искушаемого, само дело, предмет, чем искушают или что искушает; пора, время, срок, когда кто искушается; испытания, дознание на деле, соблазн, прельщение. Искус опыт, проба, попытка». (11) слова желания

12 Сергей Ушакин. Поле пола (12) кономерном продукте самой системы нормативных координат, (вера в) устойчивость существования которой и обеспечивается синонимичностью «дознания» и «прельщения». Или, чуть в другой форме, речь идёт об эффекте стабильности системы, достигнутом при помощи семантикоморального сращивания «испытания» и «совращения», с одной стороны, и одномоментного выведения этого «испытания/совращения» за рамки допустимых явлений с другой. Вопрос в том, что происходит, когда «испытание-как-совращение» становится естественной частью открытого функционирования системы. Дисфункциональная система нормативных координат в данном случае это, разумеется, система полового деления, т.е. система распределения власти и желания, обусловленная половым различием. Как писал Бодрийяр: «Нет на сегодня менее надёжной вещи, чем пол, при всей раскрепощённости сексуального дискурса. Стадия освобождения пола есть также стадия его индетерминации. Нет больше никакой нехватки, никаких запретов, никаких ограничений: утрата всякого референциального принципа. » 19. Попытка Бодрийяра заменить в Соблазне онтологию пола прагматикой даже не полового поведения т.е. цепи последовательных действий и поступков, а прагматикой полового акта, важна с точки зрения той взаимосвязи, которую философ видит между «индетерминацией», т.е. неопределённостью и неопределимостью, пола, с одной стороны, и желанием с другой. Видимость полового различия логически завершается половым безразличием: «музыки не надо, есть граммофон», как писал, правда, по другому поводу Василий Васильевич Розанов 20. Желание подменяется соблазном. Точнее, соблазн возникает в ответ на желание желать, в ответ на попытки ощутить вновь структурирующую силу отсутствия неких фундаментальных качеств, объектов или отношений. Цель этих попыток реанимировать желания, однако, не столько в конечном обладании тем, что временно недоступно, сколько в телеологическом направляющем и регулирующем эффекте, который негативная идентификация способна произвести. И все же. Соблазн подобных теоретических конструкций во многом остался утопическим. Многочисленные социальные движения, строящиеся на базе той или иной половой идентичности, еще раз подтвердили преждевременность тезиса о том, что пол как идентификационный механизм утратил свою смыслообразующую функцию 21. Судя по См. подробнее: Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. В 4 т. Т. 2. М., С. 52; Фасмер М. Этимологический словарь русского языка. В 4 т. Т. 2. М., С Бодрийяр Ж. Соблазн. С Розанов В.В. Мимолетное / Собр. соч. под общей редакцией А.Н.Николюкина. М., С Carver T., Mottier V., eds. Politics of sexuality: identity, gender, citizenship. London, 1998; B. Ryan, ed. Identity politics in the women s movement. New York,

13 всему, «освобождение пола» привело не столько в тупик его индетерминации, о котором с такой настойчивостью говорил в 1970-х Бодрийяр, сколько к приватизации форм его проявления. «Индетерминация пола» оказалась итогом нормализации разнообразных «половых диалектов», на которые распалась некогда всеобщая «языковая норма». Итогом подобной «либерализации» нередко становится вполне традиционное стремление совместить логику тела с логикой желания, стремление добиться совпадения «анатомического» и «социального», «природного» и «биографического» 22. Вопреки Бодрийяру, объектом симуляции в контексте данной пост-постиндустриальной «либерализации» оказывается не столько желание, сколько само тело: «анатомия» и «природа» прочно обрели статус фантазий и условностей. Впрочем, важность модели желания, озвученной Бодрийяром, заключается не в степени её соответствия реальным практикам реальных людей. Её значимость в той логике интерпретации, которая позволила определенным образом завершить многолетнюю историю аналитики желания, начатую Зигмундом Фрейдом. Целенаправленная локализация желания в сфере знаков, предпринятая Бодрийяром, последовательное вскрытие символической т.е. замещающей, отсылающей, демонстрирующей отсутствие природы желания, во многом стали возможны как последствие изначальной фрейдовской аналитической процедуры, в ходе которой монолит «полового влечения» превратился в своеобразный треугольник отношений. «Половой инстинкт» оказался сложной психосоциальной конструкцией, сводящей воедино объект желания (кто/что?), цель желания (зачем?) и социальные нормы, регулирующие процесс реализации желания (как?) 23. Расщепление этого треугольника, автономизация его «сторон», собственно, и определили суть попыток понять и условия возникновения желания (почему?), и формы его проявления. Аналитическая модель Фрейда, обозначив векторы (кто/ что?зачем?как?), результатом которых является желание, в течение длительного времени ограничивалась проблематикой объективизации желания, то есть особенностями конструирования того выбора, того репертуара «объектов», который и придавал желанию нормативную устойчивость, выступая его своеобразным материальным «якорем». Соб- (13) слова желания 2001; Rimmerman C. A. From identity to politics: the lesbian and gay movements in the United States. Philadelphia, 2002; Bayard de Volo L. Mothers of heroes and martyrs: gender identity politics in Nicaragua, Baltimore, 2001; Brown W. States of injury: power and freedom in late modernity. Princeton, См., например: Здравомыслова Е., Темкина А. Российская трансформация и сексуальная жизнь // В поисках сексуальности: Сб. статей /под ред. Е. Здравомысловой и А. Темкиной. СПб., С Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности // Фрейд З. Основной инстинкт / сост., предисл. П.С. Гуревича. М., С

14 Сергей Ушакин. Поле пола (14) ственно, попытки классического фрейдизма поставить под сомнение традиционную типологию «здоровых» и «нездоровых» желаний и есть не что иное, как подробная критика перечня возможных «отклонений в отношении сексуального объекта» 24. Расширение диапазона возможных «объектов желания» и демонстрация исторической обусловленности ограничивающих «норм», т.е. доказательство тому, что направленность желания его «прямолинейность» или «отклонённость» есть лишь следствие сложившихся социальных и исторических возможностей, предпринятая Фрейдом и его последователями, при этом молчаливо оставляли в тени общую предпосылку о том, что целью желания является его удовлетворение или путем «обладания» тем или иным объектом, или в процессе «снятия напряжения» с помощью этого объекта. Этнография сексуальных и дискурсивных практик, осуществлённая позднее Мишелем Фуко, в значительной степени позволила не только акцентировать историзм отношений между объектом желания и господствующей нормой, но и обратить внимание на роль объекта в производстве удовольствия. Генеалогия практик «использования удовольствий» дала возможность вывести проблематику желания за пределы дихотомии «наказание/ поощрение» и обратиться к технологии производства эмоций, цементирующих привязанность к тому или иному объекту: структурное место «нормы» заняло «удовольствие» 25. Переход от социальной критики сексуальных нормативов к эстетикоэтическим аспектам сексуального удовольствия, предложенный М. Фуко, однако не изменил материальной, так сказать, заинтересованности объектной модели желания. Хотя выбор «человека желающего» 26 значительно расширился, суть желания совпала с бесконечными попытками добиться безупречной хореографии предметов и людей, вовлеченных в поле сексуальных практик 27. Желание оказалось желанием стиля, т.е. желанием тщательно организованного упорядоченного и дисциплинированного распределения поступков и вещей во времени и пространстве Фрейд З. Три статьи по теории сексуальности. С. 19 (курсив мой. С.У.). 25 См., например: Appadurai A. Consumption, duration and history // Appadurai A. Modernity at large: cultural dimensions of globalization. Minneapolis, P ; Gay P. Pleasure wars. The bourgeois experience: Victoria to Freud. New York, Фуко М. Использование удовольствий. Введение // Фуко М. Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности / пер. С. Табачниковой. М.,1996. C См., например: Stoler А. L. Race and the education of desire: Foucault s History of Sexuality and the colonial order of things. Durham, 1995; Porter R., Teich M., eds. Sexual knowledge, sexual science: The history of attitudes to sexuality. Cambridge, 1994; Boscagli M. Eye on the flesh: fashions of masculinity on the early twentieth century. New York, См. подробнее: Foucault M. The use of pleasure. History of sexuality. Vol. 2. New

15 Материализм объектной модели желания во многом удалось преодолеть представителям иного направления, сфокусировавшегося не столько на ориентации желания, сколько на самой возможности его артикуляции. Работы Жака Лакана и Юлии Кристевой продемонстрировали, как под воздействием языка понятого и как система различий, и как совокупность речевых практик происходит «постоянная подтасовка, а то и полная перелицовка» человеческого желания означающим 29. Потребность сформулировать желание с помощью усвоенных означающих, т.е. необходимость вписать желание в доступные и понятные структуры знаков, слов и предложений, как и любой акт фильтрации, с неизбежностью устанавливает барьер, проводит черту между тем, что поддаётся выражению, и тем, что остаётся вне его. Этот процесс вынужденной дифференциации между выражаемым и выраженным 30, между «руслом смысла» и «руслом знака» 31, не только совпадает с процессом отчуждения желания означающим, но и с процессом осознания принципиальной невозможности желания иметь собственное желание. Поскольку сформулированное желание есть повторение выученных слов, которые человек находит «готовыми», постольку желание есть всегда «желание Другого» 32. Именно эта «заимствованная» природа желания позволила Лакану сделать следующий логический шаг и заявить об «эксцентричности желания по отношению к любому удовлетворению», о «блуждании желания», связанном с (не)возможностью успеха в поиске адекватной формы его выражения и, соответственно, удовлетворения. Желание в итоге оказывается родственным страданию 33. Двусмысленность идеи о «желании как желании Другого», неоднократно подчеркиваемая Лаканом, отражает структурную двусмысленность самого означающего. Придавая желанию форму знака, означающее встраивает его в цепочку означающих и тем самым задает траекторию скольжения вдоль этой цепи от одного объекта желания к другому: условно говоря от смены страны к смене формы бровей, носа, пола и имени (у Давида Гуренко). Скольжение это, однако, имеет и ещё один аспект желание Другого становится поиском, обращением, апелляцией к той инстанции («Другой»), которая своим ответом способна проявить смысл этого скольжения: так «глюк» обретает значение в контексте «воспалённой памяти». Или, в формулировке Лакана: York, 1990; см. также: Certeau M. de, Giard L., Mayol P. The practice of everyday life. Vol. 2. Minneapolis, 1998; Bourdieu P. Distinction: a social critique of the judgment of taste. Cambridge, Лакан Ж. Семинары. Книга 5. С См.: Kristeva J. Revolution in poetic language. New York, Ch.1; Kristeva J. New maladies of the soul. New York, P Лакан Ж. Телевидение. М., C Лакан Ж. Семинары. Книга 5. С См.: Там же. С (15) слова желания

16 Сергей Ушакин. Поле пола (16) «. на подступах субъекта к собственному желанию посредником его выступает Другой. Другой как место речи, как тот, кому желание адресуется, становится также и местом, где желанию предстоит открыться, где должен быть открыт подходящий способ его сформулировать» 34. Логика «соблазна» Бодрийяра как и логика «глюка» Костюкова показывает, что происходит с желанием, когда подобное герменевтическое посредничество Другого оказывается невостребованным, когда надежды, связанные с поиском истины по ту сторону принципа наслаждения (Фрейд), знания (Фуко) или языка (Лакан), утрачены и Другой, с его набором метафизического и аналитического инструментария, воспринимается как неотъемлемая часть всё той же системы знаков, как её закономерный продукт 35. Уточняя известную фразу Достоевского, Лакан так суммировал суть этой ситуации: «. если Бог умер, не позволено уже ничего. » 36. Устранение конечной инстанции, таким образом, ведет не столько к снятию запретов, ограничивавших выбор, сколько к устранению самого принципа различения, наделяющего объекты неравной притягательностью, принципа, позволявшего провести черту между желанием и его удовлетворением, между реальностью и имитацией. С(т)имулируемое инъекциями соблазна или фантазма, желание желать становится естественным условием существования в ситуации, когда проблема выбора это не столько проблема морали, сколько вопрос о стиле жизни 37. *** Этот краткий обзор интерпретационных моделей желания от «объектов желания» к «желанию Другого», а от него к «желанию желать» 38 создаёт определенный теоретический контекст для статей 34 Лакан Ж. Семинары. Книга 5. С Подробнее см.: Усманова А. Репрезентация как присвоение: к проблеме существования Другого в дискурсе // Топос. 1 (4) С Лакан Ж. Семинары. Книга 5. С Ср. у Льва Шестова: «Идея хаоса пугает людей, ибо почему-то предполагается, что при хаосе, при отсутствии порядка, нельзя жить. Иначе говоря, на место хаоса подставляется не совсем, с нашей точки зрения, удачный космос, то есть всё же некоторый порядок, исключающий возможность жизни. Хаос вовсе не есть ограниченная возможность, а есть нечто прямо противоположное: т.е. возможность неограниченная» (Шестов Л. Дерзновения и покорности // Шестов Л. Сочинения в двух томах. Т. 2. М., С. 233). 37 См.: Жижек С. Страсти реального, страсти видимости // Жижек С. Добро пожаловать в пустыню Реального / пер. А. Смирного. М., С Подробнее на эту тему см.: Лакан Ж. Семинары. Кн.2. «Я» в теории Фрейда и в технике психоанализа. (1954/55) / пер. С. Черноглазова. М., С ; Butler J. The subject of desire: Hegelian reflections in twentiethcentury France. New York, 1999; Copjec J. Read my desire: Lacan against the historicists. Cambridge, 1994; Felman S. Jacques Lacan and the adventure of insight: psychoanalysis in contemporary culture. Cambridge, 1987; Kristeva J. Desire in language: a semiotic approach to literature and art. New York, 1980;

17 сборника, написанных и опубликованных в течение последних десяти лет. Часть текстов была опубликована в качестве предисловий к сборникам статей, ещё одна в виде рецензии. Однако подавляющая часть статей была своеобразной реакцией, полемическим откликом на очередную попытку отечественного обществоведения «решить» «половой вопрос» 39. В отличие от многих специалистов по «гендерным исследованиям» я считал (и продолжаю считать), что ревизия содержательного наполнения (символов) «пола» с неизбежностью должна включать в себя анализ символических практик, увязанных с этим понятием и явлением. Полезность западных теоретических подходов виделась мне вовсе не в их возможности произвести на свет отечественный объект исследования, напоминающий по виду зарубежный «гендер». Напротив, мне казалось, что знакомство с современной зарубежной теорией даст возможность несколько «прочистить» отечественную аналитическую оптику, помутневшую от безраздельного господства ортодоксального марксизма. Как для того, чтобы увидеть в поле «пола» те процессы, отношения или события, которые традиционно находились за пределами поля зрения. Так и для того, чтобы расширить сами границы этого поля «пола». Пересечение антропологии, психоанализа и постструктурализма позволяет, на мой взгляд, не только акцентировать социальную сконструированность пола а также нации, класса, возраста и т.п., но и объяснить, почему, несмотря на свою «социальную сконструированность», эти категории и идентичности, эти объекты и практики, эти слова и символы продолжают оказывать столь мощный мобилизующий эффект. Насколько удачными оказались мои попытки судить читателю. Мне же хотелось бы выразить свою признательность всем тем, кто спровоцировал меня на эти попытки. Принстон, январь 2007 г. (17) слова желания Salecl R., Žižek S., eds. Gaze and voice as love objects. Durham, 1996; Žižek S. Looking awry: An introduction to Jacques Lacan through popular culture. Cambridge, 1991; Žižek S. Organs without bodies: on Deleuze and consequences. New York, Потолок пола. Сб. статей / под ред. Т. Барчуновой. Новосибирск, 1998; Женщина не существует: современные исследования полового различия / под ред. И. Аристарховой. Сыктывкар, 1999; Женщина. Гендер. Культура. Отв. ред. З. Хоткина, Н. Пушкарева, Е. Трофимова. М.: МЦГИ, 1999; Женщина и визуальные знаки / под общей ред. А. Альчук. М., 2000; Гендерная история: Pro et Contra / под ред. М. Муравьевой. Санкт-Петербург, 2000; Ярская- Смирнова Е. Одежда для Адама и Евы: очерки гендерных исследований. М., 2001; Гендерный конфликт и его репрезентация в культуре: Мужчина глазами женщин. Екатеринбург, 2001; Гендерные истории Восточной Европы / под ред. Е. Гаповой, А. Усмановой, А. Пето. Минск, 2002; В поисках сексуальности. Сб. статей / под ред. Е. Здравомысловой, А. Темкиной. СПб., 2002; Кон И. Мужское тело в истории культуры. М., 2004.

18 I ОТ ПОЛУ. ДО ПОЛИ.

19 ПОСЛЕ МОДЕРНИЗМА: язык власти или власть языка Весь ужас в том, что никто, решительно никто из ныне живущих, по-видимому, сам не в силах долго выносить мысли о возможности иного миропонимания. Каждый раз, когда ему приходит на ум, что современные истины всё же суть только истины своего времени и что наши «убеждения» могут быть столь же ложны, как и верования самых отдаленных предков наших, ему самому начинает казаться, что он покинул единственно правильный путь и прямо идет к ненормальности. Лев Шестов К ситуации, сложившейся «вокруг» постмодернизма, слова Л. Шестова относятся как нельзя лучше. А. Солженицын, например, отзывается о постмодернизме как о «натужной игре на пустотах» и говорит о «безжизненности» его перспектив 1. К. Норрис, влиятельный профессор из Уэльса, с завидным упорством из книги в книгу пытается ответить на вопрос: «В чем же не прав постмодернизм?» и прямо ставит ряду европейских и американских философов диагноз: «постмодернистско-прагматическое недомогание» 2. Ему практически дословно вторит кандидат искусствоведения из Ярославля, призывая преодолеть «историческую немощь», ставшую следствием «житейского запора» 3. Тем временем Закусочные Макдоналдса всё более и более удачно вписываются в уличное пространство Москвы, не становясь от этого менее прибыльными, а «мировой лидер» по производству новостей CNN неумолимо покоряет один плацдарм за другим: информационный продукт компании, доступный отныне пользователям мировых компьютерных сетей (World Wide Web), позволяет любому стать создателем «собственного» образа мира, построенного, разумеется, из «информационных кубиков» CNN. Похоже, при этом ни CNN, ни Макдоналдс, ни сотни других экономических, эстетических, политических и т.д. проявлений постмодернизма не нуждаются ни в особом признании, ни в санкционировании с чьей бы то ни было стороны. Они есть, они здесь, и им этого достаточно. (19) 1 Солженицын А. Ответное слово на присуждение литературной награды Американского национального клуба искусств. Нью-Йорк января // Новый мир С Norris Ch. What s Wrong with Postmodernism. Critical Theory and the End of Philosophy. Baltimore, 1990; Norris Ch. The Truth about Postmodernism. Oxford, Ермолин E. Примадонны постмодерна, или Эстетика огородного контекста // Континент. 84. C

20 Сергей Ушакин. Поле пола (20) В 1982 г. французский философ Ж.-Ф. Лиотар, отвечая на вопрос: «Что мы называем постмодерном?», так описал современную «бытовую» культуру: «Ты слушаешь рэгги и смотришь вестерн, обедаешь в Макдоналдсе, а ужинаешь в ресторане, предлагающем местную кухню; в Токио ты пользуешься парижскими духами и одеваешься в ретростиле в Гонконге». Эта «нулевая степень» культуры 4, заключающаяся не в создании новых стилей, продуктов и произведений, а в новой комбинации уже имеющихся, помимо всего прочего, демонстрирует один примечательный факт: новые формы личного потребления, носящие глобальный характер, постепенно сводят на нет феномен мононациональных культур, превращая их в культуры калейдоскопного типа, где ограниченное количество элементов дает практически неограниченное количество сочетаний. Чем больше цветных стеклышек в калейдоскопе, тем разнообразнее возможные вариации. Понятно, что теория, взявшаяся описывать ситуацию тотальной эклектики, вряд ли может быть менее эклектичной, чем предмет её исследований. Именно поэтому, несмотря на громадное количество монографий, сборников и журнальных статей, посвященных исключительно анализу проблем постмодернизма, сущность этого явления не становится менее расплывчатой. Как уверяют «специалисты» по постмодерну и не станет. В рамках данной статьи я остановлюсь лишь на одном аспекте философии постмодернизма, разработанном в теории дискурса 5, а именно на роли языка в том процессе, который принято называть «формированием личности». По мере освещения основных положений теории дискурса кратко изложу выводы исследователей, оказавших важнейшее влияние на формирование философии постмодерна вообще и данной теории в частности. Постмодернизм как стиль Начать, видимо, необходимо с истории самого термина. Согласно данным английского искусствоведа Б. Тэйлора, право авторства на термин «постмодернизм» принадлежит двум исследователям: историку искусства Л. Стейнбергу и историку архитектуры Ч. Дженксу 6. В 1970-х гг. независимо друг от друга они стали использовать термин 4 Lyotard J.-F. The Postmodern Explained. Correspondence Minneapolis, P Согласно Дж. Фиске, дискурсом называется организация языка вне пределов предложения, «расширенное» использование языка. «Дискурс есть язык, или система образов (representation), сформированный обществом в целях распространения связного набора смыслов по поводу определенной темы» (Fiske J. Television Culture. London, P. 14). 6 Talor B. Modernism. Post-Modernism. Realism: a Critical Perspective for Art. Hampshire, P

21 «пост модернизм» (правда, в разном написании) для характеристики конкретных художественных стилей. В 1972 г. Стейнберг, комментируя работы Р. Раушенберга и Э. Уорхола, заметил, что картины этих художников представляют собой образы образов. По мнению критика, подобный подход имел по крайней мере две предпосылки: во-первых, авторская версия реальности не претендовала на какое-либо сходство с самой реальностью, а во-вторых, несмотря на видимое неправдоподобие своей версии реальности, художник шел на использование всех доступных средств для реализации своего опыта соприкосновения с внешним миром 7. Использование Раушенбергом в качестве компонентов своих живописных произведений таких «внеэстетических» предметов, как лестницы, подушки, будильники, с одной стороны, и последовательная реализация метода «искажения реального образа», предпринятая в работах Уорхола, с другой, привели Стейнберга к выводу, что «многоцелевое использование поверхности, лежащей в основе пост- Модернистской (написание Стейнберга. С.У.) живописи, вновь сделало ход развития искусства нелинейным и непредсказуемым» 8. Таким образом, «пост-модернизм» в данном случае совпал с сознательным отказом от воспроизведения реальности как таковой в пользу экспериментов в области различных сочетаний готовых образов реальности в рамках единого живописного пространства. Дженкс предложил несколько иную, хотя, безусловно, схожую, версию «Пост-Модернизма» (написание Дженкса. С.У.). Он провел грань между стилем «Позднего Модернизма» и стилем «Пост-Модернизма». По мнению Дженкса, основное различие между стилями состоит в системе смысловых кодов. Архитектура «Позднего Модернизма» является однонаправленной, монологовой, одноцелевой. Используя идеи и формы предыдущего периода, она эксплуатирует структурные и технологические характеристики здания до предела, стремясь либо достичь максимального воздействия на зрителя, либо максимальной эффективности здания 9. Стиль «Пост-Модерн», по мнению Дженкса, отличает двойственность смысловой кодировки. Архитектура этого типа состоит «наполовину из Модерна и наполовину из чего-то еще. » 10. Цель этой половинчатости и двойного языка определятся стремлением к одновременному диалогу как с широкой публикой, так и с просвещенным меньшинством, в данном случае архитекторами 11. Как поясняет один из крупнейших теоретиков постмодернизма, американский философ Ф. Джеймисон, причина этого «популизма», созна- (21) После модернизма 7 Steinberg L. Other Criteria: Confrontations with the Twentieth Century Art. New York, P Ibid. 9 Jencks Ch. Late-Modern Architecture and Other Essays. London, Р Ibid. Р Ibid. P. 8.

22 Сергей Ушакин. Поле пола (22) тельного внимания к запросам масс в том, что изменилась шкала оценки произведений архитектуры. Если раньше значимость произведения зависела от степени радикализма его разрыва с окружающей средой, то в условиях постмодернизма одним из основных требований к архитектуре является «включенность» в разнородную ткань современного города 12. Обилие знакомых цитат, используемых в технике постмодерна, с одной стороны, обеспечивает родство произведений этого стиля с окружающей действительностью, а с другой выводит за рамки стиля все претензии модернизма на создание «подлинно новых» произведений искусства. Именно эта «самодостаточная игра исторических аллюзий и стилистических пастишей 13 является основной чертой постмодернизма», отмечает Джеймисон 14. Таким образом, история художественных стилей позволяет говорить о коллажности, разнородности, эклектизме как о родовой черте постмодернизма. Важно при этом помнить, что целью «двойного кодирования» (Дженкс) и «смешения искусства с не-искусством» (Стейнберг) является стремление обеспечить возможность многовариантного использования и/или восприятия объектов искусства. Дилемма «массовое или элитарное» лишается прежней остроты: восприятие, как и прежде, зависит от опыта зрителя, но в данном случае исчезает иерархия восприятий, поскольку отсутствуют «изначальная», «исходная», «краеугольная», «базовая» идея, принцип, метод конструирования образа. Циничное замечание Лиотара вскрывает (возможную) причину подобной в данном случае эстетической «всеядности»: «Эклектичные произведения гораздо легче находят свою публику» Jameson F. The Ideologies of Theory. Essays Minneapolis, P. 112, «Пастиш «свободный полет», «лоскутное одеяло», «всякая всячина», коллаж, состоящий из идей или взглядов и включающий противоположные элементы, такие как, например, «старое» и «новое». Техника пастиша не признает последовательности, логики или симметрии и основана на противоречиях и путанице» (Rosenau P.M. Postmodernism and the Social Sciences: Insights, Inroads and Intrusions. Princeton, P. XIII). Ф. Джеймисон акцентирует несколько иные характеристики пастиша: «Пастиш сходен с пародией, подражанием определенной маске, речи на «мертвом» языке. Но эта мимикрия нейтрального рода. мимикрия, лишенная смеха, лишенная любого убеждения в том, что наряду с искаженной речью, позаимствованной на мгновение, существует некий иной, более здоровый язык» (Jameson F. Postmodernism or the Cultural Logic of Late Capitalism // New Left Review (July-August). Р. 65). 14 Jameson F. The Ideologies of Theory Р Lyotard J.-F. The Postmodern Explained P. 8.

23 Постмодернизм как дискурс о модернизме Авторы, пишущие о постмодернизме, в основном согласны с тем, что данные тенденции в живописи и архитектуре (сюда можно было бы добавить кинематограф, театр, музыку и литературу) являются не просто очередным стилистическим «движением», а отражают определенные социальные условия, сложившиеся к концу XX в. Датировка и ареал возникновения и распространения постмодернизма как «социального состояния» 16 различными авторами определяются по-разному. Однако независимо от конкретики базовой характеристикой постмодернизма является следующее положение: постмодернизм как совокупность рассуждений и доводов дискурс есть совокупность рассуждений и доводов о модернизме, т.е. о конкретной социальной, политической, экономической, культурной ситуации, возникшей и развивавшейся в Европе начиная с XVII в 17. Независимо от того, используется ли термин «постмодернизм» для описания исторической эпохи, сочетающей транснациональные корпорации с разветвленной сетью мелкого и среднего бизнеса, как это делает, например, Ф. Джеймисон 18, либо служит для описания философской позиции, направленной на развенчание общепринятых положений о реальности, знании, истине 19, или он увязывается с конкретными эстетическими стилями 20, направленность постмодернистского дискурса неизменна и заключается в переосмыслении форм, идей и моделей деятельности, доставшихся от предыдущей эпохи. В отличие от всех предыдущих попыток «переосмыслить прошлое» постмодернизм «не старается заменить одну истину на другую, один эталон красоты на другой, старый жизненный идеал на новый» 21. Не стремясь занять освобождающееся место «главной философии современности», постмодернизм всего лишь ограничивается тем, что постоянно задает вопрос пользуясь фразой Шестова «о происхождении аксиом» 22. И, убедившись в их социальном, сконструированном, характере, отдает предпочтение жизни «без истин, эталонов и идеалов» 23. (23) После модернизма 16 Bauman Z. Intimations of Postmodernity. London, P Lyotard J.-F. The Postmodern Explained P. 15, 75 80, Jameson F. Postmodernism or the Cultural Logic of Late Capitalism. 19 Derrida J. Of Grammatology. Baltimore, Jencks Ch. Late-Modern Architecture Bauman Z. Intimations of Postmodernity. P. IX. 22 Шестов Л. Апофеоз беспочвенности: опыт адогматического мышления. Париж, С Bauman Z. Intimations of Postmodernity. P. IX.