Мой самый любимый грех: портрет светского сноба новой формации

Как большинство односложных слов, «сноб» имеет тьму тьмущую значений. «Ученик сапожника» в Англии конца XVIII века благодаря чувству юмора Уильяма Теккерея превратился в человека, который высокомерно смотрит на людей низшего сословия. Зато наверх он глядит с восторгом. Библия этого дела — «Книга снобов, написанная одним из них», затерявшаяся в тени «Ярмарки тщеславия». Буржуазия, по-обезьяньи перенимавшая манеры аристократии (во Франции этот процесс в 1670 году зафиксировал Мольер «Мещанином во дворянстве»), давала неиссякаемую фактуру для горестных размышлений о том, как слаб человек, как легко покупается на ветошь чужого маскарада. Это значение слова «сноб» с тех пор никуда не делось.

А вот понятие «снобизм» не стояло на месте. У Куприна героиня «познала первоначальные соблазны уродливой однополой любви, которой предавались по распущенности и из-за снобизма юноши и девушки всех благородных учебных заведений». Доля преувеличения в этом смелом утверждении не так уж велика: «назло» способно объяснить многие человеческие поступки.

Сейчас в Москве «сноб» может с равной долей вероятности оказаться и ругательством, и выражением искреннего восторга. Тут следует отдать должное одноименному журналу. Когда это нестабильное детище Михаила Прохорова появилось на свет, самой осторожной реакцией со стороны богемы (самой снобской соцгруппы, самой недемократичной) было вот что: «Отличное название для провинциальной парикмахерской!» Однако журналу и проекту в целом удалось собрать вокруг себя думающих людей и провести много мероприятий «для своих». Четыре веселые буквы больше не кажутся таким уж чудовищным прегрешением. Современное общество — оно же про гибкость, только про нее.

Нынче, когда нравы упали окончательно (так и слышу Татьяну Никитичну Толстую, вопрошающую: «Интересно знать, с какой такой высоты?»), чертовски важно различать снобизм, в самых разных его значениях, и обычное хамство. Для стратегии светского общения это важно, поскольку разница на самом деле невелика.

Хотя иногда за снобизм можно принять, не подумав хорошенько, то, что по форме очень на него похоже, но по сути — совершенно иное. «Иногда безденежье доходило до такой степени, что мы не могли позволить себе купить «Жигули», — пишет в воспоминаниях Белла Ахмадулина, имея в виду не пиво, а автомобиль. Это, конечно, мощное высказывание: большая часть страны тогда не могла наскрести даже на пиво. Но надо знать образ мыслей поэтессы, которая была в смысле быта совершенно не от мира сего. Вряд ли она стала бы таким изощренным способом подчеркивать, что не нищая. Писала как слышала, слышала как дышала. По заветам Булата Окуджавы, который, кстати сказать, в тот раз и разрешил проблему с автомобилем, выдав Белле и Боре необходимую сумму.

Снобизм, как и все прочие -измы, каждый волен наполнять своим собственным содержанием — по воспитанию, опыту и фасону. Однако существуют для российских снобов некоторые константы. Это в первую очередь патологическая нелюбовь, почти ненависть к Чайковскому. В истерике некоторые даже доходят до того, что называют его «балалаечником». Выдающимся примером этого шокирующего явления был Иосиф Бродский. Музыку Чайковского он не мог терпеть, что называется, органически и даже вынужден был прервать творческий вечер в Америке после того, как, желая сделать приятное русской душе, наивные организаторы в антракте выпустили пианиста с, кажется, «Временами года».

Чайковскому к тому моменту уже повезло умереть. Потому что живые очень на Бродского обижались — особенно те, с кем он дружил, а потом по каким-то причинам рассорился. Вот, к примеру, знаменитый довлатовский анекдот про лауреата Нобелевской премии: «Бродский перенес тяжелую операцию на сердце. Я навестил его в госпитале. Должен сказать, что Бродский меня и в нормальной обстановке подавляет. А тут я совсем растерялся.

Лежит Иосиф — бледный, чуть живой. Кругом аппаратура, провода и циферблаты. И вот я произнес что-то совсем неуместное: — Вы тут болеете, и зря. А Евтушенко между тем выступает против колхозов. Бродский еле слышно ответил: — Если он против, я — за».

Но можно опять про Чайковского? В мемуарах Шаляпина (вот уж кто был настоящий, патентованный сноб) есть пусть и полная уважения, но жесткая критика композитора. Федору Ивановичу не нравилась эмоциональность, искренность музыки Петра Ильича. Этот разрыв аорты певец противопоставлял спокойной, ремесленной работе Глинки, которая ему нравилась больше. Снобы и вправду недовольно морщатся, когда кто-то позволяет себе быть более честным, чем полагается в светском кругу. А с «душами нараспашку», этим ужаснейшим из ужасов, девушки из общества и вовсе не водятся: искренний человек нерукопожатен.

Хотите взглянуть на совсем не богатых, но самоуверенных и очень подкованных снобов? Поднимитесь из привычного партера во 2-й амфитеатр Большого зала Консерватории. Вот они. Презирают много работающих дирижеров и исполнителей. Им неприятна всеядность Валерия Гергиева. Как можно дирижировать «Пеллеаса и Мелизанду», а за ними, почти без перерыва, «Щелкунчика». В Большой театр эти люди ходят лишь по особым случаям: «Дон Кихот» кажется им купеческим развлечением, «Евгений Онегин» – историей для пошляков, «Травиата» — дешевой итальянской опереткой на легкомысленный парижский сюжет. Другое дело — «Билли Бадд» Бенджамина Бриттена. Да, сидишь в зале один, ну и что. Это ведь сидит не простой, а квалифицированный слушатель, главная ценность главного театра страны. А самый большой кумир музыкальных снобов – Геннадий Рождественский, дирижер и впрямь великий, много десятилетий пропагандирующий малоизвестную музыку старых и новых композиторов. Но пока Геннадий Николаевич лежал в гамаке на Николиной Горе, разбирая сложнейшие конструкции Бартока, Гергиев, Спиваков и Башмет истово катались по стране. И таким образом спасли классическую музыку, почти насильно вернув слушателей в залы.

Разборчивые люди вообще не слишком производительны. Их деятельность — это взбивание сливок в отсутствие молока. Шопенгауэр утверждал, что блондины — тупиковая ветвь человечества. Снобы, будем честны, тоже не магистральная.

Существует еще множество признаков, по которым можно определить сноба со стажем. Он не обязательно Нобелевский лауреат — такие во всех социальных группах водятся. Вы узнаете его в классическом «Вам с шашечками или доехать?», ставящим тебя в идиотское положение человека, который должен выбирать между быстротой и комфортом. И в «МГИМО не институт, чему там можно научиться?», и в «Не идти же к Аркаше на рукколу и моцареллу!». Что им далась эта несчастная руккола, зеленая-зеленая трава. Не нравится – не заказывайте. А ведь сколько лет не сходила она с уст записных снобов.

Копить мили — моветон. Ходить в Gucci — непристойно (пристойно – в майке с надписью «Я — тварь» и в камуфляжной куртке). Поздравлять с 23 Февраля и 8 Марта — вообще черная метка. А еще очень страшно быть застуканным на аллее Качалова с пакетом семечек в руках: этот позор навсегда закрывает двери лучших домов все той же Николиной Горы. Ой как строго! Зато интеллигентно. Слишком восхищенное отношение к одним людям, предметам и идеям (не обусловленное реальной их ценностью) и чересчур критическое к другим — вот, пожалуй, самая точная формула современного снобизма. Который пусть, конечно же, цветет, как и все прочие цветы.

В электронном виде: Алексей Тарханов (Ъ) о Фейсбуке как о главной дислокации снобов.