Алексей Попов – о работе и трудностях перевода

— Алексей, ваша карьера комментатора начиналась без малого четверть века назад, когда об Интернете можно было только мечтать. Откуда приходилось добывать необходимую информацию?— Нынешнему поколению, наверное, крайне сложно понять, как это вообще возможно – обходиться без Интернета. Мы же начинали в условиях полного информационного вакуума, очень многое нам приходилось додумывать. По этой причине мы наверняка допускали огромное количество неточностей. Что касается статистики, то у меня были какие-то ежегодные журналы, и вот эта информация, пусть её было совсем немного, являлась для нас бесценной.

Это сейчас в два клика ты можешь посмотреть любые цифры, тогда же хотя бы малая их часть была сродни кладу. А вот текущих новостей, слухов – всего, из чего сейчас состоит гоночный уик-энд, – такой информации в то время у нас практически не было. Здесь, на Шаболовке, располагалось информационное агентство, сюда поступали новости на нескольких языках, в том числе на французском, а поскольку я прекрасно его понимал, то всё, что шло с пометками «Спорт» и уж тем более «Формула-1», оставляли мне. Этими двумя-тремя добытыми бумажками информация, которой мы могли располагать, и ограничивалась.

— И как выкручивались?

— В то время было принято чаще молчать, о чём-то неторопливо рассуждать, поэтому так много информации, как сейчас, и не требовалось, наверное. Спортивный комментарий в принципе был другим, к тому же в области автогонок мы были первооткрывателями. Футбольный, если хотите, стиль ввёл уже я спустя некоторое время. А тогда темп комментария был другим, информационная составляющая была другой, не было такой глубины в освещении гонок. Сейчас бы мне показались очень наивными наши первые трансляции. Но мы все учились. Готовиться к эфирам было хоть и тяжело, но интересно. А вот времени, поскольку доступной информации практически не было, тратилось значительно меньше – на подготовку уходило максимум два часа. Сегодня же я живу Формулой-1 24 часа в сутки.

— В 1992-м – год появления Ф-1 на российском телевидении – вы уже комментировали несколько этапов с места событий…— Да, в том году я ездил на четыре гонки — Франция, Германия, Венгрия и Бельгия.

— Что с тех пор поменялось в комментаторской кабинке? В то время в вашем распоряжении был всего один монитор с ТВ-картинкой?— Нет, их уже было два — тайминг к тому моменту уже появился. Естественно, он был более примитивным. Даже не помню, были ли там данные по секторам, например. Но ведь и сейчас информации о типах резины, которая доступна каждому болельщику, нет ни на одном из официальных каналов тайминга. Поэтому без доступа к Интернету быть в курсе всего не получится даже сегодня.

— Тем не менее раньше у вас под рукой было куда меньше информации, чем сейчас. Было проще работать?— Да. За всем всё равно не уследишь, это во-первых. Во-вторых, болельщик очень требователен. У него больше информации, а главное, он смотрит гонку спокойно. Но когда ты комментируешь, мозг работает совершенно иначе! Иногда, когда смотрю что-то сам, я подмечаю огромное количество мелких деталей. Уверен, что когда я комментирую, то действительно их не замечаю, потому что мозг занят другим. Ты думаешь о том, что говоришь, что сказать дальше, думаешь над другими источниками, взаимодействуешь с партнёром. Кроме того, тебе необходима информация тайминга, а если у тебя к тому же есть доступ в Интернет, ты должен обращать внимание и на то, что пишут в своих «твиттерах» команды. Информации настолько много, что приходится как-то крутиться, чтобы не отстать от жизни.

— Получается, Наталья Фабричнова вовремя пришла вам на помощь?— Получается, что так, хотя какого-то расчёта здесь не было. Я просто пригласил компетентного и дополняющего меня человека помочь. Девушка, гонщица-картингист, настоящий фанат Ф-1, к тому моменту уже работавшая на куче гонок. А вот сейчас у нас уже сотни репортажей в разных гоночных сериях. И уже не могу представить, чтобы я работал в одиночку. Я переложил на хрупкие женские плечи такое количество обязанностей, что… (Смеётся.) Я и представить не мог, что в итоге всё получится настолько хорошо и гармонично. На мой взгляд, с точки зрения комментария, за последние три сезона мы достигли оптимального результата. Всем не угодишь, но мне изнутри виднее.

— В 90-х вы комментировали Формулу-1 в паре с Ческидовым, Бурковым, Шугуровым… Тогда роль напарника была другой?— Начнём с того, что напарником тогда был я. Бурков, Ческидов – зубры отечественного телевидения. Они были комментаторами, меня же они позвали в качестве эксперта. Я писал о Формуле-1 в газете, я в ней разбирался. А они были специалистами в телевидении, но почти ничего не знали о Ф-1. Тогда у нас был дилетантский комментарий. Но их спасало то, что они прошли через Олимпиады, через огромное количество видов спорта. К тому же представьте жесточайшие критерии советского телевидения. Такой безответственности, как сейчас, не было и в помине. Так что я у них учился телевидению, они у меня – пониманию того, что такое гонки. Мы друг друга дополняли.

К сожалению, Буркова и Шугурова уже нет с нами. Ческидова я не видел уже много лет, он давным-давно на пенсии. Время от времени я вижусь с Николаем Поповым, который, несмотря на возраст, по-прежнему работает здесь и комментирует фигурное катание. Да, несмотря на одинаковую фамилию, мы с ним не родственники (улыбается)! Иногда на каких-то гоночных мероприятиях встречаю Потехина, реже – Козанкова, которых мы также привлекали к трансляциям в качестве экспертов.

«Если буду новостным агентством, ничего хорошего не выйдет»

— Если раньше трансляции были чуть ли не единственным источником информации для болельщика, то сейчас, в век Интернета, поделиться новостями, о которых зритель ещё не знает, фактически невозможно…

— Не стоит пытаться объять необъятное. Как вы справедливо заметили, болельщик может прочитать всё что захочет в Интернете, поэтому глупо было бы выписывать перед эфиром заголовки новостей и за время репортажа стараться рассказать максимальное их количество. Я никогда этим не занимался. К тому же не всё попадает в поле зрения телекамер, да и я могу что-то не заметить, и если буду выступать в роли новостного агентства, ничего хорошего из этого не получится.

— Заинтересовать аудиторию стало сложнее?— Я часто получаю от болельщиков письма, в которых они признаются, что я заинтересовал их Формулой-1. Благодарен за тёплые слова в свой адрес, но, как ни странно, я никогда не ставил перед собой именно задачи заинтересовать зрителя. Я всего лишь любил Ф-1 и делился своей любовью с теми, кому это близко. Собственно, я и сейчас делаю ровно то же самое. Исхожу из того, что мы со зрителями, если хотите, единомышленники.

— Если затрагивать тему общения с болельщиками, как появился ваш «твиттер»?— Это очень интересный момент. Однажды мне пришло письмо от человека, который зарегистрировал там аккаунт от моего имени и настроил автоматическую публикацию моих записей в блоге. Кстати, это работает до сих пор. Он написал мне, что, поскольку количество читателей этого «твиттера» достигло отметки 10 тысяч, он хотел бы отдать мне пароль от учётной записи и передать её в мои руки. Я просмотрел аккаунт, немного изменил информацию о себе и постепенно начал что-то писать, публиковать фотографии с трасс. «Твиттер» @F1Popov сейчас читают уже свыше 70 тысяч человек. Очень благодарен человеку, который его создал, потому что самостоятельно, с нуля, я не стал бы всем этим заниматься. Потом уже добавил «Инстаграм», «Фейсбук». Кстати, никаких страниц «ВКонтакте» у меня никогда не было, а то мне часто пишут, что я им что-то отвечал там…

— А до того момента не возникало желания писать о чём-то в «Твиттере»?— Писать – нет. Поначалу даже среди пилотов он был не слишком популярен. Уэббер и Баррикелло были одними из первых активных пользователей, и их было очень интересно читать. Сейчас ты не так часто общаешься с пилотами лично. В начале 90-х, к примеру, ты мог свободно подойти к гонщику, представиться, поговорить с ним. Я с первого раза познакомился с Простом, Алези… В современной Формуле-1 не могу себе такого представить.

Тогда у пилотов было в десятки раз больше свободного времени. Сегодня же «Твиттер» – едва ли не единственная возможность неформального общения для них. Именно по этой причине я не раз пытался уговорить Феттеля завести личный «твиттер», и не думаю, что я одинок. Но почему-то он не видит интереса. Быть может, со временем он, как и я, изменит мнение.

— Но ведь у виртуального диалога с болельщиками есть и негативная сторона. Она сильно вам мешает?— Вы знаете, я не вижу разницы между Интернетом и обычным миром. Если человек хамит в Сети, он должен быть готов повторить это в глаза. А когда кто-то сначала берёт автограф и заискивающе смотрит в глаза, а потом пишет про тебя гадость – что тут сказать… Я вот не могу поставить себя на место таких людей, потому что привык отвечать за свои слова. И когда встречаюсь с этим в свой адрес, не могу этого понять. Да, меня это расстраивает. С другой стороны, я вижу, что таких меньшинство, просто оно, как это всегда бывает, очень громкое. К счастью, тех, кто со мной, кто думает так же, как я, значительно больше.

— Приятно, когда вас узнают на улице, что человек, подошедший к вам, интересуется Формулой-1?— И да, и нет. Когда человек подходит и искренне улыбается, говорит, что смотрит Ф-1 уже 20 лет, что все эти годы мы провели вместе, жмёт руку и уходит, – после этого я действительно буду какое-то время улыбаться, мне будет приятно. Но, признаюсь, мне не очень комфортно, когда ко мне подходят незнакомые люди. Я не стремлюсь к тому, чтобы быть звездой и раздавать миллионы автографов. У меня совершенно нет честолюбия.

Фото: РИА «Новости»

«Британцы не могли договориться между собой, как произносится «Кэйтерэм»»

— Вернёмся к вашей работе. Когда «Ред Булл» только появился в Формуле-1, вы произносили название этой команды через «е»…— Да, и потом это постепенно в «э» стало уходить…

— Если раньше вы, скажем так, адаптировали названия и фамилии к русскому языку, то сейчас, напротив, стараетесь быть максимально близким к оригиналу. Например, «Кэйтерэм» (здесь и далее — фамилии и названия приводятся так, как их произносит Алексей. – Прим. «Чемпионат»)…— Лучше поздно, чем никогда. У нас есть устоявшиеся названия – тот же «Мерседес», скажем. И даже если бы вдруг выяснилось, что это «Мерчéдес», как говорят итальянцы, не мне эти устои менять. А с «Кэйтерэмом» – никто ведь в России не знал эту марку, правильно? Поэтому нужно было задать стандарт с самого начала. И я обошёл в пресс-центре всех англоязычных журналистов, человек 30, попросил каждого произнести название команды.

Самое интересное, что иногда они удивлённо смотрели друг на друга и не могли прийти к общему знаменателю! С «Кэйтерэмом» было далеко не всё очевидно, но база именно такая – она безо всякого «ха», с ударением на первый слог. Кто-то говорил «Кáтерэм», но если в случае с Хэмильтоном вариант «Хамильтон» действительно ближе к оригинальному – просто у нас принято транскрибировать такие конструкции через «э», – то здесь всё-таки «эй». Я перестал говорить «Брэкли», кстати, потому что англичане отчётливо говорят «Бракли». Там такое «а», что очевиднее уже просто некуда. Но у нас всё привыкли произносить на американский манер, через «э».

— А как приходилось решать вопрос с транскрипцией в 90-х?

— Знаете, меня всегда упрекали, что я говорю «Браун», в то время как в оригинале это звучит как «Брон», «Броун». Но вначале я не настолько хорошо знал английский и мог лишь довериться тому, как эту фамилию произносят более опытные коллеги. Если бы начинал сейчас, я бы, наверное, говорил «Броун», но тогда Ческидов – а он знал немецкий – прочитал это как «Браун», и все мы стали говорить именно так.

— На ум приходит ещё «Барричелло»…— Самое интересное, что это не так и далеко от истины! Но он действительно Баррикелло – он италоязычный, он сам себя так называет. Возможно, по правилам португальского, раз уж он бразилец, и следовало бы произносить «Барричелло», но даже в Бразилии все говорят — Баррикелло. Это исключение, и все подобные моменты просто надо знать. Во французском языке, к примеру, согласные на конце не произносятся в принципе, но когда мне довелось поговорить с Панисом и Комасом, я понял, что в этих случаях имеют место исключения. Они сами себя называют именно так, а отнюдь не Пани или Кома. И постепенно я это тоже модифицировал, стал говорить так, как говорят они. Сейчас я тем более стараюсь придерживаться этого правила. Когда в паддоке появляется новое лицо, я стараюсь поговорить с человеком лично, чтобы узнать, как он себя называет.

«Был счастлив, узнав, что Хюлькенберг поедет в Ле-Мане»

— Согласны ли вы с утверждением, что в Формуле-3000 было меньше денег, но больше смысла, чем в GP2? В конце 90-х у «Макларена», «Уильямса» были молодёжные команды…— Не больше, чем сейчас, на самом деле. Это тогда так казалось. Тот же «Вест» был создан фактически на один год под Хайдфельда. Сейчас точно так же «Макларен» зашёл в «АРТ», отдал одно шасси «Хонде» и усадил за руль второго Вандоорна. «Феррари» выкупила на сезон половину «Рэйсинг Инжиниринг» и посадила туда Марчелло. Если в следующем году Рафаэле им будет не нужен, не будет и никакой «молодёжной» «Феррари». У «Ред Булл» есть какая-то преемственность, да, но даже им ничего не мешает иметь по одной машине в паре команд Мировой серии. Всё это очень точечно, здесь нет какой-то структуры. Может быть, к сожалению.

— За кого из гонщиков, так и не добравшихся до Формулы-1, вам наиболее обидно? Не берём в расчёт, допустим, Фряйнса, который ещё имеет гипотетические шансы на попадание в чемпионат, а рассматриваем тех, чьё время уже ушло. Кто, на ваш взгляд, обладал наибольшим потенциалом чего-то добиться в Ф-1?— Таких очень много и выделить кого-то одного… Он добрался до Формулы-1, но на одну-единственную гонку — Стефан Сарразан. Человек выигрывает в WEC, через неделю одерживает победу в ралли на уровне чемпионата Европы, тут же пересаживается в Формулу-Е и едет в группе лидеров! Раньше гонщики были универсалами, они умели ехать, причём ехать быстро, на всём. И мне очень жаль, что сейчас этого почти нет. Когда узнал, что Хюлькенберг поедет в Ле-Мане, я был счастлив! Или Вернь, который после Абу-Даби поехал в Уругвай… Они – молодцы! У Глока, кстати, траектория очень интересная: Ф-1, GP2, «ЧампКар», снова Ф-1, DTM… Мне нравятся такие гонщики, которые не фиксируются на чём-то одном.

Стефан Сарразан и Алекс Вурц

Фото: Getty Images

Это не значит, что я не люблю Формулу-1. Мне по душе, чтобы человек совмещал сразу несколько гоночных серий, чтобы он не был зациклен на паддоке. Гонщик должен ехать на всём, что едет, он должен гоняться! Вспомните Джеки Стюарта: у него ведь было больше пятидесяти полётов через океан за сезон! «Кан-Ам», европейские серии, зимой – австралийские и новозеландские… Чем больше гонок, тем лучше! И я не могу согласиться с мнением, что в нынешнем календаре слишком много этапов. Давайте лучше откажемся от пятничных свободных заездов, полностью запретим тесты, но увеличим количество Гран-при до тридцати.

— А может, стоит заменить свободные заезды закрытыми тестовыми сессиями?

— В понедельник, на той же трассе. Для меня идеальный уик-энд – это час свободных заездов и квалификация в субботу, гонка в воскресенье и целый день тестов в понедельник.

— Вы сказали, что вам нравятся универсальные гонщики. Надеялись на переход Валентино Росси в Ф-1в середине 2000-х?— Нет. Росси всегда мне был крайне симпатичен, мне нравилась его бескомпромиссность, и я очень не хотел, чтобы он провалился. Я понимал, что поехать быстро с первых же гонок он не сможет, а два-три года на раскачку ему никто бы не дал. Вот через три года он смог бы ехать на уровне, не сомневаюсь.

— А Лёба ждали?— В этом случае речь шла об одной-единственной гонке, в Абу-Даби, и мне жаль, что он её не проехал. Всё-таки даже у Сарразана в послужном списке есть один Гран-при, а у Лёба – нет. Но если Росси всерьёз задумывался о карьере в Ф-1, то возраст Лёба не позволял ему рассчитывать на что-то большее, так что это разные ситуации.

Во второй части интервью с Алексеем Поповым, которая выйдет в ближайшие дни, вы узнаете его мнение о Гран-при России, наказаниях за опасную борьбу и переходе Даниила Квята в «Ред Булл».