Приступы паники - распространенная проблема

В структуре приема психотерапевта панические атаки, приступы паники, страха составляют едва ли ни половину случаев обращения за помощью. «Трясет» не только людей в возрасте, скажем 40-50-ти лет, но и возрасте 25 и 17 лет, и даже школьном возрасте.

Я приведу статистику США, по ней, делая небольшие поправки на количество жителей, мы можем судить и о проблеме у нас.

Примерно 2,4 миллиона американцев в возрасте от 18 до 54 лет, или 1,7 процента населения США в этой возрастной группе страдает от приступов паники в данный конкретный год.У одного из трех людей с паническим расстройством развивается агорафобия: они боятся оказаться в местах или ситуациях, из которых трудно выбраться или где трудно рассчитывать на быструю помощь в случае возникновения панической атаки .

Приступы паники в целом поражают 18,1 процента взрослого населения США (примерно 40 миллионов взрослых в возрасте от 18 до 54 лет). Считают, что реальное количество значительно больше – примерно на 30 процентов – это те люди, которые не обращаются за помощью, ошибочно диагностированы, или не признают наличие у себя такого расстройства, хотя оно есть.

Согласно экспертным оценкам, тревожные расстройства обходятся американцам в более чем 42 миллиарда долларов в год, это почти треть от 148 миллиардов ежегодных затрат на лечение психических расстройств.

Более 22,84 миллиардов долларов затрат связаны с повторным медицинским обслуживанием людей с тревожными расстройствами, которые ищут решения проблем, имитирующих физические расстройства.

Люди с приступами паники в три-пять раз охотнее идут к врачу и в шесть раз охотнее соглашаются на госпитализацию в психиатрические заведения, чем не страдающие такими расстройствами.

Абсолютное число и процент взрослого населения США, страдающие приступами паники

Генерализованное тревожное расстройство: 6,8 миллионов, 3,1%

Женщины страдают вдвое чаще.

Часто сочетается с другими расстройствами.

Обсессивно-компульсивное расстройство: 2,2 миллиона, 1,0%Почти одинаково распространено среди мужчин и женщин.

Каждый третий из взрослых имел первые симптомы этого расстройства уже в детстве.Паническое расстройство: 6 миллионов, 2,7%.

• Женщины вдвое чаще поражены им, чем мужчины, но не исключается, что число мужчин, страдающих этим расстройством выше, просто они не сообщают о нем своим врачам.• Часто сосуществует с депрессией. Пост травматическое стрессовое расстройство: 7.7 миллиона, 3,5%.• Женщины поражаются чаще, чем мужчины.• Сексуальное насилие в детстве повышает вероятность возникновения ПТСР в ходе жизни.Социальное тревожное расстройство: 15 миллионов, 6,8%.• В равной степени касается и мужчин, и женщин.Специфическая фобия поражает: 19 миллионов, 8,7%.• Женщины страдают фобиями вдвое чаще чем, мужчины.Источник информации: Anxiety Disorders Association of America (ADAA)

Получается, что в общей сложности 25,8% людей страдают тревожными расстройствами. Некоторые из американских коллег считают, что этот процент еще выше. Согласно их более чем десятилетним наблюдениям, 54% женщин и 46% мужчин испытывают тревожное расстройство того или другого типа.

Хотите узнать свое психическое и физическое состояние? Пройдите тест!

ПЕРВЫЙ ПРИСТУП ПАНИКИ

Бывает, что после бурно отмеченного праздника, «прихватит», но бывает, что «на ровном» месте», «ни с того, ни с сего» возникает первый приступ напряжения. Поднимается артериальное давление, колотится сердце, становится страшно. У человека, к которым это случается впервые, возникает мысль о том, что он либо умирает, либо сходит с ума.

Он сам или родные, знакомые звонят в «скорую». Проверяют сердце – на кардиограмме признаков стенокардии нет, делают успокаивающий укол, дают адреноблокаторы. Приступ проходит, организм успокаивается. Но не совсем.«Осадок» остается. Человек меняется. Он уже другой в том смысле, что не может жить-быть так же беззаботно, как до приступа.

Примером является «Арзамасская тоска» Льва Толстого. Он испытал, видимо, классическую паническую атаку, симпатоадреналовый криз, и это стало причиной заметного разворота в его мыслях, в его образе жизни. Он описывает ее в своих «Записках сумасшедшего», их легко найти в интернете.

Толстой: «Арзамасская тоска»

… Доктор предписал мне лечение, уверяя меня, что если я буду строго следовать его предписаниям, то это пройдет. Все, что беспокоит меня, пройдет. О, что бы я дал, чтобы это прошло. Слишком мучительно.

… Мы скопили с женой деньги от ее наследства и моих свидетельств за выкуп и решили купить именье. Меня очень занимало, как и должно быть, увеличение нашего состояния и желание увеличить его самым умным способом, лучше, чем другие. Я узнавал тогда везде, где продаются имения, и читал все объявления в газетах. Мне хотелось купить так, чтобы доход или лес с именья покрыл бы покупку, и я бы получил именье даром. Я искал такого дурака, который бы не знал толку, и раз мне показалось, что я нашел такого.

Именье с большими лесами продавалось в Пензенской губернии. По всему, что я разузнал, выходило, что продавец именно такой дурак и леса окупят ценность имения. Я собрался и поехал. Ехали мы сначала по железной дороге (я ехал с слугою), потом поехали на почтовых перекладных. Поездка была для меня очень веселая. Слуга, молодой, добродушный человек, был так же весел, как и я. Новые места, новые люди. Мы ехали, веселились. До места нам было двести с чем-то верст. Мы решили ехать не останавливаясь, только переменяя лошадей.

Наступила ночь, мы всё ехали. Стали дремать. Я задремал, но вдруг проснулся. Мне стало чего-то страшно. И как это часто бывает, проснулся испуганный, оживленный,- кажется, никогда не заснешь. «Зачем я еду? Куда я еду?» — пришло мне вдруг в голову. Не то чтобы не нравилась мысль купить дешево имение, но вдруг представилось, что мне не нужно ни за чем в эту даль ехать, что я умру тут в чужом месте. И мне стало жутко. Сергей, слуга, проснулся, я воспользовался этим, чтоб поговорить с ним. Я заговорил о здешнем крае, он отвечал, шутил, но мне было скучно. Заговорили о домашних, о том, как мы купим. И мне удивительно было, как он весело отвечал. Всё ему было хорошо и весело, а мне всё было постыло. Но все-таки, пока я говорил с ним, мне было легче. Но кроме того, что мне скучно, жутко было, я стал чувствовать усталость, желание остановиться. Мне казалось, что войти в дом, увидать людей, напиться чаю, а главное, заснуть легче будет. Мы подъезжали к городу Арзамасу.

— Что, не переждать ли нам здесь? Отдохнем немножко?— Что ж, отлично.— Что, далеко еще до города?— От той версты семь.

Ямщик был степенный, аккуратный и молчаливый. Он и ехал не скоро и скучно. Мы поехали. Я замолчал, мне стало легче, потому что я ждал впереди отдыха и надеялся, что там все пройдет. Ехали, ехали в темноте, ужасно мне казалось долго. Подъехали к городу. Народ весь уж спал. Показались в темноте домишки, зазвучал колокольчик и лошадиный топот, особенно отражаясь, как это бывает, около домов. Дома пошли кое-где большие белые. И все это невесело было.

Я ждал станции, самовара и отдыха — лечь. Вот подъехали, наконец, к какому-то домику с столбом. Домик был белый, но ужасно мне показался грустный. Так что жутко даже стало. Я вылез потихоньку. Сергей бойко, живо вытаскивал что нужно, бегая и стуча по крыльцу. И звуки его ног наводили на меня тоску. Я вошел, был коридорчик, заспанный человек с пятном на щеке, пятно это мне показалось ужасным, показал комнату. Мрачная была комната. Я вошел, еще жутче мне стало.

— Нет ли комнатки, отдохнуть бы?— Есть нумерок. Он самый.

Чисто выбеленная квадратная комнатка. Как, я помню, мучительно мне было, что комнатка эта была именно квадратная. Окно было одно, с гардинкой,- красной. Стол карельской березы и диван с изогнутыми сторонами. Мы вошли. Сергей устроил самовар, залил чай. А я взял подушку и лег на диван. Я не спал, но слушал, как Сергей пил чай и меня звал. Мне страшно было встать, разгулять сон и сидеть в этой комнате страшно. Я не встал и стал задремывать. Верно, и задремал, потому что когда я очнулся, никого в комнате не было и было темно. Я был опять так же пробужден, как на телеге. Заснуть, я чувствовал, не было никакой возможности. Зачем я сюда заехал. Куда я везу себя. От чего, куда я убегаю? — Я убегаю от чего-то страшного и не могу убежать.

Я всегда с собою, и я-то и мучителен себе. Я, вот он, я весь тут. Ни пензенское, ни какое именье ничего не прибавит и не убавит мне. А я-то, я-то надоел себе, несносен, мучителен себе. Я хочу заснуть, забыться и не могу. Не могу уйти от себя. Я вышел в коридор. Сергей спал на узенькой скамье, скинув руку, но спал сладко, и сторож с пятном спал. Я вышел в коридор, думая уйти от того, что мучило меня. Но оно вышло за мной и омрачало все. Мне так же, еще больше страшно было. «Да что это за глупость,- сказал я себе, — Чего я тоскую, чего боюсь». — «Меня,- неслышно отвечал голос смерти. — Я тут». Мороз подрал меня по коже. Да, смерти. Она придет, она вот она, а ее не должно быть.

Если бы мне предстояла действительно смерть, я не мог испытывать того, что испытывал, тогда бы я боялся. А теперь и не боялся, а видел, чувствовал, что смерть наступает, и вместе с тем чувствовал, что ее не должно быть. Все существо мое чувствовало потребность, право на жизнь и вместе с тем совершающуюся смерть. И это внутреннее раздирание было ужасно. Я попытался стряхнуть этот ужас. Я нашел подсвечник медный с свечой обгоревшей и зажег ее. Красный огонь свечи и размер ее, немного меньше подсвечника, все говорило то же. Ничего нет в жизни, а есть смерть, а ее не должно быть. Я пробовал думать о том, что занимало меня: о покупке, об жене — ничего не только веселого не было, но все это стало ничто. Все заслонял ужас за свою погибающую жизнь. Надо заснуть. Я лег было. Но только что улегся, вдруг вскочил от ужаса.

И тоска, и тоска, такая же духовная тоска, какая бывает перед рвотой, только духовная. Жутко, страшно, кажется, что смерти страшно, а вспомнишь, подумаешь о жизни, то умирающей жизни страшно. Как-то жизнь и смерть сливались в одно. Что-то раздирало мою душу на части и не могло разодрать. Еще раз прошел посмотрел на спящих, еще раз попытался заснуть, все тот же ужас красный, белый, квадратный. Рвется что-то, а не разрывается. Мучительно, и мучительно сухо и злобно, ни капли доброты я в себе не чувствовал, а только ровную, спокойную злобу на себя и на то, что меня сделало.

Что меня сделало? Бог, говорят, бог. Молиться, вспомнил я. Я давно, лет двадцать, не молился и не верил ни во что, несмотря на то, что для приличия говел каждый год. Я стал молиться. Господи помилуй, отче наш, богородицу. Я стал сочинять молитвы. Я стал креститься и кланяться в землю, оглядываясь и боясь, что меня увидят. Как будто это развлекло меня, развлек страх, что меня увидят. И я лег. Но стоило мне лечь и закрыть глаза, как опять то же чувство ужаса толкнуло, подняло меня. Я не мог больше терпеть, разбудил сторожа, разбудил Сергея, велел закладывать, и мы поехали. На воздухе и в движении стало лучше. Но я чувствовал, что что-то новое осело мне на душу и отравило всю прежнюю жизнь…Переживший приступ паники человек проходит обследование у врачей. Его утешают: «Все хорошо, органы в порядке». Но это не успокаивает: «Что значит, хорошо, когда так плохо!?»