Михаил Горевой: «Я говорил себе: «Держись, Миша! Подумаешь, идешь знакомиться со Спилбергом»
«К тому, чтобы сняться у самого Спилберга, судьба готовила меня давно. Прокручивая с 50-летнего пригорка свою жизнь назад, я четко вижу, как она меня вела, нежно взяв за ноздри, — через трагедии, потери, боль, разочарования, иногда унижения…» — о знакомстве с мировыми знаменитостями, работе официантом, любви и дружбе, длящейся полжизни, актер рассказал в интервью "ТН"
—19 мая, в День пионерии, мне исполнилось 50 лет, я чувствовал себя пожилым пионэром. (Смеется.) Да, мне 50, но я не могу эту цифру применить к себе, потому что если не подходить к зеркалу, то мне 33. Пусть отражение и показывает странного чувака. Это не к тому, что перед зеркалом кручусь, а к тому, что трезво воспринимаю реальность.
Терпеть не могу дни рождения — лет с тридцати не отмечаю их вообще, но юбилей отпраздновал достойно: собрал человек двести близких мне людей. Получился пронзительный, радостный, без глупых пафосных речей, хулиганский праздник. Миша Ефремов подготовил концерт и сам его провел. Это было ярко и отчаянно весело! Мы с ним однокурсники, дружим лет с двадцати — за эти три десятка лет прожито и выпито немало. Не только напитков, но и вдохновенных наслаждений от театра, кино, общения друг с другом, c друзьями.
Подводил ли я в тот день промежуточные итоги? Ну а как же! И понял, что я счастливый человек. Моя жизнь не была ни черной, ни белой — она всегда была разноцветной. Хотя как была? Рано говорить в прошедшем времени о себе — я веселый, румяный, не беда, что деревянный. (Смеется.) Так вот, могу признаться, что в сухом остатке к 50-му дню рождения имею многое — на несколько судеб хватит: собственный театр, который любит публика, прекрасных детей, которые меня уважают, внуков… Чувствую, открою когда-нибудь для всех них киностудию. Но пока нет ни денег, ни идей, лишь название — «Горевуд». (Смеется.)
В бэкграунде десятки хороших ролей в таких картинах и у таких режиссеров, что дух захватывает. Так что я везунчик.
С дочерью Соней и внучкой Сашей (2012). Фото: Из личного архива Михаила Горевого
— Причем с юности. Родились в Москве в семье военного, легко поступили в театральный, не имея связей…
— С семьей повезло: я единственный сын у родителей, отец — полковник, большая умница, мама — инженер. Учился в лучшем театральном — в Школе-студии МХАТ, но оказался там не сразу. Сначала судьба дала мне пощечину: в первый год не взяли. Нанялся в театр осветителем. Пришел с улицы во МХАТ: «Возьмите меня кем хотите». — «Осветителем будешь?» — «Буду». И за девять месяцев я театр изучил от трюма — это низ — до колосников — это верх. Я влюбился в запах кулис, научился монтировать декорации и направлять свет. Присутствовал на репетициях Ефремова, Смоктуновского, Калягина, Евстигнеева, Невинного и с ними всеми выходил на сцену в массовке. Я благословляю небеса, что тогда срезался, не поступил в институт. Кто и где меня обучил бы всем таинственным театральным премудростям?
— Юбилей отпраздновал достойно: получился радостный, без глупых пафосных речей, хулиганский праздник. Это было ярко и отчаянно весело! C закадычным другом Михаилом Ефремовым и его женой Софьей (19 мая 2015 года). Фото: Из личного архива Михаила Горевого
— И какими вы запомнили этих небожителей?
— Очень открытыми и доброжелательными, ни капризов, ни надменности. Я заметил, что этим страдают лишь беспомощные, бездарные люди, ни с того ни сего вышедшие в топ.
Великий Смоктуновский ходил в потрепанном пальто, в кроличьей шапке с опущенными ушами. Когда он выходил из театра, выглядел как человек из подворотни. Он был скромный, тихий. Но на сцене преображался, расцветал. Это было что-то невероятное.
Олега Николаевича Ефремова я знал ближе, потому что, как уже говорил, дружил с его сыном Мишей. Когда старший Ефремов уезжал надолго на гастроли, мы с Мишкой тырили из их квартиры видеомагнитофон и везли ко мне на «Щукинскую». Первый раз притащили, а штекеры не подошли к моему телевизору отечественной сборки. Поехали обратно, на Тверскую, вынесли из квартиры телевизор — с молчаливого одобрения Мишкиного дедушки. А потом запоем, сутками напролет крутили на кассетах зарубежное кино. Как-то неделю просидели, не выходя из дома и не приходя в сознание, смотрели все — от «Крестного отца» до «Последнего танго в Париже».
С дочерьми Дашей и Соней, сыном Дмитрием и внучкой Сашей. Фото: Из личного архива Михаила Горевого
— И наверняка «Челюсти» и «Индиану Джонса» Стивена Спилберга! Могли ли вы тогда, в 17 лет, предположить, что сниметесь у этого культового режиссера? В его новом фильме «Шпионский мост» у вас одна из ключевых ролей.
— Даже в самых наглых мечтах не мог такого вообразить. Роль вышла выразительная, живописная, я столько получил комплиментов на премьере в Берлине, что захлебнулся от…
— …От гордости и самодовольства?
— От полнейшего счастья! Мужчине крайне важно выразить себя в профессии. А звездной болезнью я отболел давно. Я получил роль в «Шпионском мосте» абсолютно цивилизованно, пройдя через огромный кастинг. Как потом рассказал Стивен, на роль второго секретаря посольства Ивана Шишкина пробовались около 300 актеров не только из России, но и из Европы и США.
— Как проходит отбор у Спилберга?
— Мне выслали несколько сцен. Мой сын Дмитрий (он оператор) записал мои пробы на камеру, и мы отправили материал в Америку. У меня есть свои профессиональные приемчики: знаю, что именно нравится режиссерам, с какого плана меня лучше снимать, куда посмотреть, когда вздохнуть. Одним словом, умею себя продавать. (Смеется.) Через несколько дней мне позвонили: «Михаил, вы утверждены, мы готовы подписать с вами контракт».
— На все условия согласились или капризничали?
— Я знаю свою цену, но предложение участвовать в картине Стивена Спилберга не тот случай, чтобы торговаться. Съемки проходили в Германии, и сначала меня вызвали в Берлин на так называемый грим-костюм. Это примерка вещей, которые отшиваются специально на актера. Для шести съемочных дней мне подготовили десяток разных пальто, костюмов, дюжину рубашек, брюк, несколько пар очков.
В такие проекты вкладываются не только денежки, но и душа — на съемочной площадке все на своих местах и каждый занят своим делом. Первый раз такой суперпрофессиональный подход к работе меня поразил, когда 13 лет назад я снимался в бондиане — в фильме «Умри, но не сейчас». Вспоминаю такой случай. Когда у меня развязался шнурок и я лишь собрался его завязать, в секунду у моих ног оказалась девочка-ассистент. Я перепугался: «Сам справлюсь — не беременный!» Она твердо сказала: «Это моя работа, не отвлекайтесь».
Или еще пример. Во время съемки сцены на Глиникском мосту — на том самом, где в 1962 году происходил обмен Абеля на Пауэрса, — в Берлине была ужасная погода. Хотя температура ниже нуля не опускалась, на реке дул пронзительный ветер и было невероятно холодно. Спилбергу хорошо — он всегда в шапке с мехом внутри, а мы с Томом Хэнксом в шляпах, уши заледенели. Закоченели настолько, что языком шевелили с трудом. В паузе к нам подходит парень, за спиной баклага с горячим какао. «Попейте, согрейтесь!» — говорит. О-па, наливает в стакан и протягивает мне — да с таким внутренним желанием помочь, с симпатией, хотя мы и не знакомы. При этом не лебезит, а ведет себя так, будто от него зависит кино. Там все друг к другу относятся с огромным уважением.
Спилберг на площадке весел, хотя и сосредоточен. И никогда ни на кого не кричит. Поразил доброжелательностью и Хэнкс. А ведь могли быть на понтах — они же мировые звезды! Но нет, оба хулиганы, шутники, отличные рассказчики. Они внутренне свободны, просто как боги. Я пока нет…
— В тяжелейший период Анька — ребенок! — помогла мне так, как никто и никогда больше. Я считаю ее своей дочерью, а она меня отцом, наши души будто проросли друг в друга. Анной Цукановой-Котт. Фото: Из личного архива Михаила Горевого
Когда я прилетел на грим-костюм, мой ассистент (у каждого актера на площадке он свой) говорит: «Ну, пойдем познакомимся со Стивеном». И повел меня в павильон. Я иду и думаю: «Ничего себе! Вот это событие!» Сердце из груди выпрыгивало от волнения: ту-ду, ту-ду. Говорю себе: «Веди себя правильно, ничего особенно не происходит. Держаться, держаться!» А у самого колени подгибались от волнения.
Издалека вижу Стивена. Небольшого роста, в шляпе — он всегда работает в разных головных уборах: кепках, шапках, шляпах. Тут он нас заметил, пошел навстречу, раскинув руки: «Майк, здорово! Наконец-то ты приехал!» Такое впечатление, что он ждал меня весь день. «Идем, как раз есть время поболтать», — берет меня под локоть и ведет в сторонку: «Как долетел? Как настроение?» И стал увлеченно расспрашивать обо мне и рассказывать, что его дедушка с бабушкой из маленького еврейского местечка под Одессой, отец даже знает русский язык. Позже специально для его папы я привез в подарок свою аудиокнигу — «Суламифь» Куприна. Стивен обрадовался как ребенок: «Как, это моему папе?!» Он очень привязан к старику, на съемках постоянно выходит в Скайп и показывает ему то, что только что сделал. Трогательно.
В первую нашу встречу мы проболтали минут двадцать. При этом нас никто не беспокоил, не отвлекал. Когда Стивен что-то рассказывал, брал меня за руку, а я думал: «Касайся меня, дергай, хоть четвертуй! Как же я счастлив!» (Смеется.) В какой-то момент он вдруг замолчал, снял очки и дужкой стал чертить в воздухе линии на моем лице, обращая внимание гримера, как надо нарисовать мельчайшие прожилочки на носу моего героя. Шишкин ведь по сюжету сильно пьющий человек. Мне потом их рисовали по полтора часа.
— Том Хэнкс такой же доброжелательный и заводной?
— Хэнкс бесподобный. Он сразил меня наповал, когда, едва познакомившись, предложил: «Майкл, завтра у нас сложная сцена, я плохо помню текст. Давай порепетируем?» Я закричал в ответ: «Что?! Это ты мне говоришь: «Давай порепетируем?» Спасибо тебе, родной мой человек!»
Вечером, как только он отснялся, я приехал к нему в гостиницу. Портье поднял меня на отдельном лифте, Том вышел навстречу. Улыбается, хлопает по плечу: «О, Майк, здорово, заходи. Пивка?» Я говорю: «Спасибо, чаю». — «Ну хорошо». Дочке командует: «Так, все, иди, нам с Майком репетировать надо». Приготовил мне чай, налил в кружку, себе — пиво, начали репетировать сцену в кабинете — психологически трудную. Том играет адвоката Джеймса Донована. По сюжету мы ведем переговоры об освобождении сбитого в СССР американского пилота самолета-разведчика U-2 Фрэнсиса Гэри Пауэрса в обмен на советского разведчика Рудольфа Абеля, интересы которого и защищает персонаж Хэнкса. Мой герой — второй секретарь посольства СССР в ГДР, курирующий обмен шпионов, — человек хитрый, умный, жесткий. В картине русские представлены достойно, за что я не раз благодарил Стивена. В фильме о холодной войне он справедливо показал каждую из сторон.
Мы репетировали часа три, понимая, что снимаемся у Стивена Спилберга и не имеем права на ошибку. В перерывах долго разговаривали. Хэнксу интересно было узнать и обо мне самом, и о моих детях, и о русском театре, о жизни в Москве. Общались так, будто дружим сто лет.
— Хэнкс бесподобный. Он сразил меня наповал… Общались так, будто дружим сто лет Кадр из фильма «Шпионский мост». Фото: Пресс-служба Двадцатый Век Фокс СНГ
— Счастье, что ваш уровень английского позволял свободно общаться с Томом Хэнксом. Не зря в 1990-х пожили в Америке. Михаил, уезжая за океан, надеялись пробиться в Голливуде?
— Я уехал в 1992-м, в период невероятного уныния и стыда — ни работы, ни перспектив. Ехал из любопытства — в Нью-Йорке жил мой хороший товарищ, Димка Хухлаев. В первый свой приезд в Америку я был сражен: по улицам ходят такие же люди, как и мы, две руки, две ноги, но совершенно иные, как инопланетяне.
В то время у меня был сложный период жизни. Я играл в аншлаговых спектаклях Театра имени Маяковского, рядом великие люди: Наташа Гундарева, Армен Джигарханян, Эммануил Виторган, Аллочка Балтер, Женя Симонова. Но это лишь называется играть, на самом деле каждый раз, выходя на сцену, я рвал душу в клочья. После «Уроков музыки» напивался вдрызг, потому что роль адова! Я играл жестокого молодого человека. Однажды посчитал, что сыграл 38 спектаклей в месяц. Во мне не осталось крови, нечем было играть, я был пустой, как перевернутое ведро. В один прекрасный день ушел из театра. А кино тогда не снимали — ситуация дикая. Одно время нам нечего было есть.
Моя бывшая жена, Анна Марголис, мать сына Дмитрия, трудилась в «Табакерке», иногда приносила с работы «гуманитарную помощь» — «ножки Буша», пальмовое масло, кусок сыра… Спасала моя общительность: у меня везде были знакомые — свой мясник, булочник. Но им тоже надо было платить. В общем, я решился попытать счастья в Америке, попробовать себя там как актер, но фантазии остались за скобками.
Бродить между студиями в Голливуде не было возможности, потому что нужно зарабатывать: со мной была семья, и ее надо кормить. Аня устроилась хостес — она была красивой женщиной, а мне пришлось работать и официантом, и сиделкой, и разносчиком пиццы, и таксистом, и даже маляром. Один грек, хозяин рыбного ресторана, нелегально принял меня на работу — помог по-христиански. Но влетало мне от него страшно! Я ничего не знал, не умел, путал заказы, разбивал посуду, при этом по-английски знал десять слов. После очередной моей оплошности он вопил: «Майк!» Я подбегал ошалелый. Он смотрел на меня дикими глазами и топал ногами — на меня, артиста! Это было страшным унижением.
Но зато я со страху за пару недель выучил английский. Это вообще верный способ заговорить на иностранном языке — поставить себя в невыносимые условия. Я работал по 12 часов, приезжал домой и немедленно засыпал. А с утра снова-понову. Мы жили в комнатке под лестницей. Столом служила коробка от телевизора. Всю эту подзаборную романтику я проскочил всего за полгода. А потом друг-бизнесмен нанял меня в российско-американскую компанию, я сменил пропахшую рыбой рубашку на костюм и переехал в приличную квартиру, работал переводчиком.
Полтора года я был увлечен Америкой, мне было интересно все — как люди общаются, как живут, что читают, что смотрят. Везде я засовывал свой любопытный нос. Быстро выяснилось, что американская мечта вполне осуществима и для меня: я прилично зарабатывал и мог себе позволить купить в кредит большой дом. Только вот расплачиваться пришлось бы всю жизнь, а это уже рабство. Я подумал: доживу до седин, пока наконец не выплачу долги, а следующим важным событием станут мои собственные похороны. Нет, это скучно. И я вернулся в Россию.
Прокручивая с 50-летнего пригорка свою жизнь назад, я четко вижу, как она меня вела, нежно взяв за ноздри, — через трагедии, потери, боль, разочарования, унижения к победам. Не попади я тогда в Америку, не снялся бы позже ни в бондиане, ни у Спилберга.
— Если правильно мечтать, то все сбывается, причем быстро. Олесю, маму моей младшей дочери, я реально намечтал. C младшей дочерью Соней в своем доме. Фото: Юлия Ханина
— Но ведь Америка развела вас с женой…
— Это случилось позже. После того, как в 2002 году я снялся в «Умри, но не сейчас». В карьере взлетел как ракета в космос, оказался при понтах, при деньгах, а в личной жизни упал. Ничего, надо помнить, что всегда существует противовес. В разводе не бывает одного виноватого, но скажу одно: для меня все случилось неожиданно.
Когда меня спрашивают, что я приобрел на гонорар от бондианы, смеюсь, потому что все деньги сгорели в семейной драме. Но не подумайте, что речь идет о безумной сумме. Все актеры, снимающиеся в «Джеймсе Бонде», платят британской казне налог — процентов тридцать. По этому поводу я шучу, что отдал часть своих денег королеве Елизавете II на заколки. Зато, пока крутят этот фильм, процент с проката капает на мой банковский счет.
— Возвращаюсь к семье. После 14 лет брака союз с Анной распался. Для вас это стало освобождением или серьезным испытанием?
— Развод свалил меня с ног. Но в то время я снимался у Саши Котта в сериале «Цирк», где познакомился с 11-летней актрисой Аней Цукановой. Мы подружились настолько, что наши души будто проросли друг в друга. Я скучал по своей дочери, она — по отцу, который жил где-то за границей. В этот тяжелейший период Анька — ребенок! — помогла мне так, как никто и никогда больше. Она от меня не отходила. Лежит мужик в слезах, соплях, в ужасе, а ребенок заваривает чай, развлекает беседами, находит правильные слова, чтобы помочь ему очнуться, подняться. Аню я считаю своей дочерью, а она меня отцом. С моим сыном Митькой они как брат и сестра.
С той поры минуло много лет. Аня выросла, стала актрисой, из Цукановой превратилась в Цуканову-Котт, выйдя замуж за того самого режиссера, у которого мы с ней снимались. Родила сына Мишку, ему сейчас семь лет. Она ездила со мной на премьеру «Шпионского моста» в Берлин, моментально нашла с Томом Хэнксом общий язык — они веселились, делали уморительные селфи.
— Вы общаетесь со старшей дочерью?
— Конечно! Правда, пока Дашка росла, мы редко виделись. Но когда ей исполнилось 18 лет, мы подружились окончательно и бесповоротно. Сейчас ей 28. Она подарила мне двух внуков — Александре четыре года, а Ромке нисколько, он еще размером с батон. Я вам откровенно скажу: до развода с женой я был очень плохим отцом. Аня мне открыто говорила: «Тебя, Горевой, ничего не интересует, кроме долбаного театра». Так и было. Поэтому благословляю то время, когда Анна от меня ушла, — тогда изменилась система координат, я стал хорошим отцом всем своим детям.
— Вашей младшей дочери, Соне, всего четыре года. Где вы встретили ее маму?
— Мы познакомились пять лет назад, после нокаута, в который меня отправила еще одна женщина. Зря вы считаете мужчин толстокожими — вы куда выносливее нас. Никто не может причинить такого страдания, сделать так больно, как любимая женщина.
До встречи с Олесей я какое-то время жил так: никому не открывая душу, не влюбляясь, цинично используя женщин. Но наступил миг, когда я понял: это все самообман, на самом деле я хочу свить гнездо, где обо мне станут заботиться. «Мне давным-давно всего хватает, но приходит мысль как неизбежность, сколько боли сердцу причиняет нереализованная нежность», — написал мой друг-поэт.
Если правильно мечтать, то все сбывается, причем быстро. Олесю я реально намечтал. Я зову ее Кешей, Олеся слишком долго — О-ле-ся. У нее фамилия Маркелова. Маркеша-Кеша.
Я ставил спектакль в театральном, где в то время преподавал, потребовалась декорация. Пришел как-то к приятелю на вечернику, вдруг появляется барышня и говорит: «Я сценограф». И мы начали делать с ней спектакль.
Я доволен судьбой. Для полного счастья не хватает возможности лежать на диване столько, сколько хочется. У меня большая семья, надо подниматься и идти. Я всегда делал то, что считал должным, много работал, а не сидел на теплой печке и не читал мантры. Мне повезло, потому что, пройдя через тяжелые душевные переживания, взлеты и падения, не обозлился. Когда меня выбивает из зоны комфорта, я говорю: «Господи, спасибо тебе большое, я все понял».
Михаил ГоревойРодился: 19 мая 1965 года в Москве
Семья: жена — Олеся Маркелова; дети — Дарья (28 лет), Дмитрий (25 лет), Софья (4 года); названая дочь — Анна Цуканова-Котт, актриса (26 лет); внуки — Александра (4 года), Роман (2 месяца), Миша (7 лет), сын Анны Цукановой-Котт
Образование: окончил Школу-студию МХАТ
Карьера: снялся более чем в 70 фильмах и сериалах, среди которых: «Антикиллер 2: Антитеррор», «Остановка по требованию 2», «Умри, но не сейчас», «Шпионский мост». Руководит театром «Московская антреприза Михаила Горевого»