Людмила Чурсина: «Я чуть не превратилась в бомжа»

«Жизнь всегда давала мне уроки. Как-то бреду по коридору «Ленфильма», замученная, ненакрашенная, а мне навстречу артистка, буквально вся сияет: «Ах, Людочка, как прекрасно ты выглядишь!» Она просто расцветала, видя мое ужасное состояние. И я поклялась: «Больше никогда не дам повода для такой радости».

–Когда я была студенткой, жизнь была счастливая и полуголодная. И мы вместе с однокурсницей Эллой Шашковой (которая потом сыграла жену Штирлица. — Прим.

ред.) устроились уборщицами в Щукинское училище. Просыпались в пять часов утра в общежитии на Трифоновской, ехали на троллейбусе через всю Москву на Старый Арбат. Мыли аудитории, потом принимали душ, из которого кое-как текла вода, и, окончательно проснувшись, с совершенно ясной головой шли на лекции. А наши московские однокурсницы сидели на первых занятиях позевывая. Занятия длились до позднего вечера. Уже затемно мы возвращались в нашу обшарпанную комнатку в общежитии. И по пути домой я как завороженная смотрела на окна, светившиеся теплым светом. Мне казалось, за этими окнами живут фантастически счастливые люди. И я мечтала о такой квартире и о таком счастье. Кажется, это было еще вчера, а ведь целая жизнь прошла… — И какая жизнь!

Вам, должно быть, есть что вспомнить…

— А я и вспоминаю. Но только эти воспоминания не для общего пользования… В последнее время все вокруг пишут и пишут книги о себе… Знаете, мне было 27 лет, когда в издательстве «Молодая гвардия» предложили написать книгу «Моя жизнь в искусстве». Я расхохоталась… Я и сейчас не стремлюсь обременять мир своей биографией. Мне вполне достаточно того, что мои воспоминания живут со мной. Многое помню ярко, отчетливо…

Мое раннее детство прошло в Душанбе, в то время город назывался Сталинабад, в эвакуации. Поселили нас с мамой, ее братьями, сестрами и бабушкой в бараке. В каждой комнате ютились несколько семей. Нашими соседями по комнате были муж, жена и маленький ребенок.

Они были более зажиточными, чем мы, и часто варили на примусе манную кашу, которая для нас была недоступной роскошью. Запах манки, особенно подгоревшей, казался мне божественным. Когда кастрюля была уже пуста, я тайком подходила к ней и пыталась соскрести со стенок остатки.

Когда бабушка впервые взяла меня, трехлетнюю, на рынок, это стало потрясением. Чтобы не потеряться, я держалась за ее юбку, а она медленно шла по рядам, торгуясь и пытаясь на какие-то копейки купить хоть что-нибудь из еды. Я ощущала себя крошечной. А вокруг меня до самого неба возвышались горы дынь, арбузов, гранатов, персиков, блестящих, словно лакированных, лепешек с кунжутом. Краски и запахи были фантастическими! Есть я хотела всегда, а на рынке чувство голода стало каким- то нечеловеческим.

У меня сводило живот и текли слюни, причем вполне реально. После войны прошло лет двадцать, и вот я снова оказалась в Душанбе. Прилетела туда на Неделю советского кино. Первое, что я сделала, — отправилась на рынок и накупила там лепешек, дынь, арбузов. И в номере все это стала есть. Господи, как же мне было вкусно! Я готова была разрыдаться оттого, что наконец-то осуществила свою детскую мечту.

Конечно, в детстве я мечтала не только о том, чтобы досыта наесться, хотя это желание было главным долгие годы. Я обожала танцевать. Танцы были моей страстью. Я мечтала о балете, но никому об этом не рассказывала. Когда меня никто не видел, танцевала, гнулась, висела на всех перекладинах и турниках, от этого, видимо, и стала такой высокой. Потом это породило серьезный комплекс — я страшно стеснялась своих 177 сантиметров.

Мои ровесники, дети войны, все как один были низкорослыми, а я выделялась и страдала от этого. Чувствовала себя белой вороной, сутулилась, старалась быть незаметной.

Когда училась в выпускных классах, стала задумываться, кем хочу стать. Разные были варианты. Я то колхозом хотела руководить, то стоять на палубе корабля или конструировать самолеты. После школы собиралась поступать в технический вуз. Ехать в Москву одной было страшновато, и я отправилась туда с подружкой. Она была очень красивой и собиралась стать артисткой. Экзамены в театральных вузах начинались раньше, чем во всех остальных. Я пошла на прослушивание вместе с подружкой, чтобы ее поддержать. Она провалилась, а я поступила в Щукинское училище.

— С вами повторилась очень распространенная история, ставшая практически анекдотом.

— Вот такая счастливая для меня коллизия судьбы. Ко мне судьба вообще была очень щедра.

— Встреча с вашим первым мужем режиссером Владимиром Фетиным была таким счастливым случаем?

— Безусловно. Ведь каждая артистка мечтает о том, чтобы встретить своего режиссера. Наш роман начался на съемках фильма «Донская повесть». С моей стороны это не была любовь с первого взгляда, скорее уважение. Я постепенно узнавала человека и влюблялась в него. Фетин был очень добрым. К тому же природа щедро одарила его умом и талантом, а для меня в мужчине нет ничего более завораживающего. А еще у него были потрясающе красивые по пластике, форме и нервности мужские руки — я на это всегда особое внимание обращала.

Подобные руки я видела только у Олега Янковского…

Когда мы встретились с Фетиным, он уже был холостяком. Так что зря мне ставят в упрек, мол, молодая да ранняя разбила семью известного режиссера. Это не так. Поначалу мы жили в разных городах: я — в Москве, он — в Ленинграде. Скучали очень и каждый день писали друг другу письма. А как только у меня выдавалась свободная минутка, я садилась в общий вагон и мчалась в Ленинград, чтобы хотя бы полдня побыть с Володей. Мы не могли друг без друга, это было очевидно. После скромной регистрации я переехала в Ленинград и стала работать на «Ленфильме». Пришлось расстаться с театром Вахтангова, где я проработала три года и достаточно была занята в репертуаре.

Владимир снимал меня в своих фильмах, и я благодарна ему за великолепные роли. Он знал, на какие рычажки нужно нажать, чтобы я раскрылась. Если были трудные сцены, ставил мою любимую Шестую симфонию Чайковского. Когда я входила в павильон, там звучала именно эта музыка. Иногда он применял другие методы — заводил, злил меня. Я на это остро реагировала и после таких встрясок хорошо играла. Съемки были нашим счастьем. Фетин в работе был сильным режиссером, который вел за собой. Когда работа заканчивалась, Володя менялся. Превращался в большого беспомощного ребенка. Он был совершенно не приспособлен к жизни: не обращал внимания на то, что ест, в чем одет, главное, чтобы в чистое. А еще у него был один существенный недостаток — он не умел отказаться от лишней стопки. Было с чего. Случались простои, не утверждали сценарий, и он с его талантом оказывался не у дел.

Желающие составить Фетину компанию всегда находились. И начиналось какое-то безумие. Особенно в период, когда я была в отъезде на съемках. Снималась я тогда много. Обеспечивала семью от и до — нужны были деньги на еду, на ремонт квартиры, на алименты сыну Володи. Когда я приезжала, находила мужа в ужасном состоянии. Сказать, что я переживала, — ничего не сказать. Я вытаскивала его из запоев, вела душеспасительные беседы, пыталась лечить — ничего не помогало. Мне не хватало сил справиться с этой его бедой. Чувствуя свое бессилие, я сама стала выпивать. Думала, это его напугает. Но он не испугался…

Мы стали отдаляться друг от друга. Я несколько раз делала попытки уйти от него. Не получилось. В те времена у меня, как и у других женщин, крепко сидел в голове стереотип — муж должен быть один на всю жизнь.

Но главным было не это. Мне хотелось быть с Володей. Я его любила всякого, и происходившее было для меня трагедией. Однажды я, доведенная до отчаяния, решила броситься с Каменноостровского моста в Неву. Шла к перилам, рыдая, ничего не видя вокруг. К счастью, меня заметил какой-то мужчина и не дал совершить страшное.

Окончательно мои мозги встали на место после одной встречи. В очередной раз мы поссорились с Фетиным. Повод на этот раз был какой-то пустячный, бытовой. Но я воспринимала все близко к сердцу. Так накрутила себя, что из дома выскочила, так сказать, с лицом по земле и ощущением, что жизнь кончена. Мне нужно было на «Ленфильм». Я туда и направилась. В арке столкнулась с мужчиной.

Инвалид, без ног. Половина тела на доске с подшипниками. Крупные плечи, торс, мощные руки, львиная голова со светлой шевелюрой и огромные синие глаза. Он был ниже всех, но с любопытством и неподдельным интересом рассматривал людей… Мы встретились глазами, и я почувствовала: он все обо мне и моем состоянии понял. Уверена, он подумал: «Молодая, красивая, здоровая, известная. И что же ее могло привести в такое отчаяние? Разве кто-то умер?» Я быстро отвела глаза. Мне стало неловко за себя. Этот случайный взгляд на всю жизнь научил меня не делать трагедии из своих маленьких проблемок, которые мы в своей голове выращиваем до огромных размеров. Тогда я четко осознала — если все живы, значит, нет никакой беды… Тот день оказался щедрым на уроки: придя на «Ленфильм», я получила еще один. Бреду по коридору, расстроенная, ненакрашенная, смотрю в пол, а мне навстречу коллега, актриса.

И, увидев меня, буквально засияла: «Ах, Людочка, как прекрасно ты выглядишь!» Она просто расцветала, видя мое ужасное состояние. Вот тогда-то я окончательно пришла в себя и поклялась: «Не дам повода для такой радости». Больше я никогда в жизни не выносила на люди свое плохое настроение.

— В 28 лет вы, минуя звание заслуженной, стали самой молодой народной артисткой РСФСР, а через двенадцать лет — СССР. Какие чувства вызывало это у окружающих?

— Коллеги очень бурно поздравляли. Но за спиной многие шептались, что звание я получила не за роли, а за то, что по первому требованию танцую у членов Политбюро на столе. Болтали, что у меня был роман с секретарем Ленинградского обкома КПСС Романовым, который и пробил это звание для своей любовницы.

Когда я услышала эту сплетню, мне даже смешно стало. Романов был такого небольшого роста и, когда здоровался, ручку лодочкой протягивал… Кроме этих рукопожатий, ничего нас с ним не связывало… Вокруг меня витало много слухов. Было неприятно, но, к своему счастью, я рано поняла — серость не привлекает к себе внимание.

— В Советском Союзе звания значили очень много, какие ощущения вы сами испытывали, когда получали эти титулы?

— Самый разнообразный спектр чувств — от неловкости и страха до равнодушия и даже неверия в то, что это произошло со мной. Например, о том, что я стала народной артисткой РСФСР, узнала, можно сказать, случайно — по пути в Выборг на съемки фильма «Любовь Яровая».

Ехали большой компанией артистов, среди которых Кирилл Лавров, Василий Шукшин и Игорь Дмитриев, очень остроумный человек, который всех всегда разыгрывал. И вдруг Игорь мне говорит: «Людмила, с тебя причитается — ты народной РСФСР стала!» Я, зная его талант шутить, отвечаю: «Да я и без розыгрыша могу накрыть поляну!» А он настаивает: «Нет, я честно говорю! В газете написано!» А при заселении в гостиницу «Выборг» поздравлять меня бросился весь персонал, и я засомневалась, что Дмитриев мог такое подготовить. Когда я осознала, что это не шутка, даже растерялась: «Как же теперь играть, как этим буквам соответствовать?» Но такие мысли одолевали меня не очень долго. Я вообще довольно спокойно ко всем своим наградам отношусь. Главные награды — это роли и сама жизнь.

Пожалуй, самым волнительным для меня было вручение приза за лучшую женскую роль на XVII Международном кинофестивале в Сан-Себастьяне за фильм «Журавушка».

Но это еще было до всех этих «народных». Помню, как председатель жюри мою фамилию странно произнес: «Чущина». И я вскочила и пошла на негнущихся ногах на сцену. От волнения перед глазами туман, уши глохнут. Награду вручала Одри Хепберн. В этом состоянии я ее почти не видела. А спустя некоторое время в моей жизни произошла интересная и даже приятная история. В «Госкино» пришла телеграмма о том, что меня приглашают в Голливуд на три года и предлагают сниматься в пятнадцати фильмах. Меня вызвал к себе председатель «Госкино» Филипп Тимофеевич Ермаш. Он сказал: «Ну, Людмила, это очень приятно. Но ты же понимаешь, что это вряд ли возможно.

Такого опыта у нас еще нет. Если бы это была совместная картина, можно было бы рассматривать предложение. Мы же даже не знаем, что за сценарии тебе будут предлагать. А вдруг предложат раздеться? Ты же советская женщина, член партии». А я про себя думаю: «Да раздевалась я уже в фильме «Угрюм-река».

— Переживали из-за того, что упустили шанс попасть в Голливуд?

— История не имеет сослагательных наклонений. Жалеть о чем-то глупо и бессмысленно. Я ни о чем не жалею. Не случилось и не случилось… В своей жизни я переживала и страдала, только когда теряла близких людей и принимала решение уйти от мужей. Оставляя их, чувствовала себя виноватой. Они все были для меня вроде детей. После нашего расставания я никого из них не бросила.

Звонила им, ходила в больницы, покупала лекарства… Продолжала общаться с Фетиным, даже когда снова вышла замуж.

— Кто стал вашим вторым мужем?

— Его звали Владимир Александрович, как Фетина. Он был океанологом. Очень красивый мужчина.

— Слышала, он был похож на Алена Делона…

— К мужской красоте я очень скептически отношусь. Не считаю это достоинством. Но буду честной — его внешность при встрече меня поразила. А еще то, что он не пил и был вполне самостоятельным человеком… Между нами не возникло той душевной близости, которая была с первым мужем. С Володей Фетиным мы были так крепко связаны, что я даже почувствовала момент, когда он ушел в мир иной…

19 августа 81-го года я ехала в поезде из Риги в Ленинград. Читала великолепный роман «Мартовские иды», и вдруг сердце резко забилось, похолодели руки и ноги. Я посмотрела на часы — два ночи. Думаю: «Поздно, пора спать». А потом почему-то вспомнила Фетина: «Как там Володя?» И забылась тревожным сном. Утром на перроне меня встретил мой второй муж и сказал: «Володя Фетин умер». — «Когда?» — «В два ночи…» Для меня это была серьезная потеря. Окончательно ушел большой кусок жизни — мучительный и счастливый одновременно…

— Ваш второй брак был самым не­долгим?

— Да. Мы прожили вместе еще пару лет, а потом разошлись. Этот брак оказался нелепым.

Хотя у нашей встречи тоже, видимо, был смысл…

— Какой же?

— Не хочу в этом копаться. Сейчас народ в первую очередь интересуют вопросы личного характера: кто, где, с кем? Все эти скользкие подробности. Вопрос же, как сохранить достоинство, не интересует никого. А для меня он гораздо актуальнее. Когда-то давно я прочла высказывание Монтеня. Он пишет: «Достоинство подобно глубокой реке: чем она глубже, тем меньше издает шума». Эта мысль пришлась мне по душе. И я всегда пытаюсь по мере возможности так поступать.

— Как вы сохраняли достоинство во времена перемен? Кинематограф был в упадке. Многие ваши коллеги потеряли работу и потерялись в жизни.

— Еще задолго до перестройки у меня случился ужасный период, когда казалось — все потеряно. Мне предлагали умопомрачительные по бессмысленности сценарии, я отказывалась. И из-за этого несколько лет сидела без работы. Рассматривала разные варианты. Всерьез думала, что могу пойти в домработницы, потому что не боюсь никакого труда. А потом, когда я уже была на грани отчаяния, меня пригласил Арсений Сагальчик в Академический театр драмы имени Пушкина на роль Лизы Протасовой в «Детях солнца». До этого с театром у меня как-то не складывалось, а тут именно в нем я нашла свое утешение и спасение. Я ведь всерьез думала, что утратила профессию навсегда. Потом появились и другие роли. Затем совершенно неожиданно раздался звонок из Москвы. Главный режиссер Театра армии Юрий Иванович Еремин приглашал меня в штат театра и предлагал сыграть Настасью Филипповну в «Идиоте».